Девушка из книжного переулка - Анна Либерти

головы, расправить плечи, выпрямиться. В ушах звенело, и сжатая в кулак ладонь дрожала, обнажая каждую жилу. Хотелось разбить воздух, стереть из памяти всё услышанное и заснуть. Просто немного поспать, закрыв воспалённые веки.

– Не беспокойтесь, Любовь Петровна. Я вас больше не потревожу. Сам как-нибудь справлюсь, – медленно проговорил он и, взяв на руки ребёнка, зашагал вверх по лестнице.

– Лёшка, ну что ты сразу! Я ж тебе не просто так говорю. Лёш!

Её голос постепенно угасал, превращаясь в беззвучное эхо.

Оставалось несколько ступеней. Сумка медленно выскальзывала из силившихся её удержать пальцев. Одна жестяная банка всё же выпала и прокатилась, звеня по каменному полу. Ребёнок снова заплакал.

Лёша бросил портфель на пол и вытащил из кармана ключи. Открыл дверь. Уложил плачущую девочку в люльку. Вышел поднять банку. Вернулся. Выученными движениями вскрыл жестянку, приготовил смесь и налил в бутылку. Эту процедуру он уже мог совершить без запинки в любой момент дня и ночи. Даже во сне. Плач прекратился, лишь когда малышка почувствовала прикосновение соски к губам и, ухватившись за неё, начала жадно сосать.

– Прости… Ты проголодалась, а я всё никак не приходил, – тихо проговорил он, с грустью глядя на маленькую ручку, цепляющуюся за бутылочку. – Я что-нибудь обязательно придумаю… Ты умница, хорошо себя вела в гостях у бабы Любы. Теперь мы найдём тебе няню получше. А если не найдём, – он широко зевнул, – я сам буду за тобой приглядывать.

17 августа 2001 года

Снова плач. Протяжный детский плач, прорывающийся сквозь дремоту, заставлял подниматься, подходить к кроватке, брать малышку на руки и качать, качать без конца, пока усталость опять не навалится с новой силой, закрывая глаза. И он погружался в тревожный, короткий, длящийся до следующего всхлипа сон, после которого всё повторится…

Спать хотелось нестерпимо. Веки отказывались размыкаться, и он проходил знакомый маршрут из нескольких шагов в темноте на ощупь. Главное – не смотреть на часы. Лёша знал, его в любом случае ждало разочарование: оттого ли, как долго длилась эта ночь или как мало времени оставалось на сон. А ведь завтра во что бы то ни стало нужно быть к девяти утра в лаборатории. Руководитель сделал последнее предупреждение – он не мог больше убегать, придумывая то одну, то другую причину, чтобы остаться дома с малышкой.

Только вот присмотреть за ней было больше не кому. Профессор с группой всё ещё находился в командировке, и неизвестно, когда они нашли бы возможность вернуться. А просить кого-то… Как ответить на нескончаемые вопросы любопытных? Приходилось не попадаться на глаза соседям, правда, делать это становилось всё труднее. Подозрительные шепотки, стук в батарею по ночам, когда ему никак не удавалось успокоить детский плач. Он уже подумывал о том, чтобы снять квартиру в другом районе, как только накопит денег. Но сделать это, когда почти всё уходило на детское питание и подгузники, казалось практически нереальным. Если ещё и с работы уволят…

Серость осеннего утра… Нет, не утра, а… дня! Он снова проспал! Уснул только на рассвете, на полу, прямо около детской кроватки. Провалился в сон, так что не услышал будильника, который клал обычно себе под подушку, чтобы не напугать ребёнка. Одного взгляда на часы было достаточно, чтобы понять – теперь он безработный…

В тот день его, конечно, не уволили. Уволили на следующий, когда ему снова пришлось звонить начальнику и, закрывшись от новой волны плача в ванной, сообщать, что сегодня его тоже не будет.

И всё же он был уверен, что справится. В этом не было сомнений, не могло быть. Молодость и неопытность в этой жизни просто не позволяли ему думать иначе. Воображение рисовало перед ним только прекрасные картинки будущего, заставляя не замечать проблем в настоящем, которые между тем подбирались всё ближе.

Всё изменил один день. Тогда его вера в себя навсегда пошатнулась, и он получил жизненный урок, который никогда не сможет забыть. Даже спустя столько лет тот день представал перед ним в памяти так явственно, словно это было вчера, а чувство вины горит в груди никогда не угасающим огнём.

В тот день он не смог купить для неё еды. На дне банки ещё оставалось немного сухой смеси, но той было слишком мало, чтобы утолить её голод. Кое-как смешав оставшееся так, что получилось что-то полупрозрачное, мутное, он попытался накормить малышку, но она практически ничего не выпила, отказываясь брать бутылочку. Снова начала плакать, так беспомощно, что каждый её всхлип болью отдавался в сердце, терзая его изнутри. В голове, как бесконечная монотонная заставка, повторялись слова соседки: «В приюте-то за ней и присмотр будет».

Он пытался искать работу, брался за любую, но из-за постоянных опозданий и отлучек никто не хотел его нанимать второй раз. Приходилось искать новое место, просить кого-то из сердобольных старушек посидеть с малышкой и бежать помогать разгружать товар в соседнем магазине или чинить кран молоденькой студентке из соседнего дома. А потом снова возвращаться домой, обнаруживая, что бабуля совсем запамятовала покормить, переодеть…

Лёша добрёл до кухни и устало опустился на единственную табуретку. Ему только-только с трудом удалось уложить голодную Миру. Усталость валила с ног, но ещё больше его мучили бесконечные мысленные упрёки: упрёки соседей, упрёки начальника, упрёки прохожих. Они звучали в его голове, сливаясь в монотонный хор голосов, и от них некуда было деться. Он мучился чувством вины. Страшная действительность, в которой ему не удалось справиться с данным обещанием, становилась всё более явной.

Раздался стук. Еле передвигая ногами, Лёша добрёл до двери и, открыв её, замер. Он стоял, чувствуя, как всё его тело колотит мелкой дрожью, а к горлу тугим комком подступает ужас, не позволяя даже вскрикнуть. Перед ним стояла Катя! Вернее, кто-то отдалённо похожий на неё: безумный взгляд беспросветно чёрных глаз, переливающихся каким-то диким блеском, спутанные светлые волосы и исхудавшее тело, всё покрытое синяками и ранами, из которых всё ещё сочилась кровь. Она словно не видела его. Молча прошла внутрь, так что он даже не заметил, как ей удалось так быстро очутиться в комнате перед детской кроваткой, в которой безмятежным сном спала Мира. Она стояла, молча глядя на ребёнка, и вдруг, разразившись истошным криком, повернулась к Лёше.

– Где она? Где моя дочь? Что ты с ней сделал?

Она продолжала кричать, плакать, и её слёзы вытекали из глаз тёмными грязными потоками.

Лёша пытался сказать хоть слово, но губы предательски отказывались шевелиться. Под