Медведев. Книга 7. Заговор - Гоблин MeXXanik

Это было качество, которое отличало старший народ от человека: они держали слово.

Люди часто прикрывают нарушения обещаний обстоятельствами, усталостью, выгодой, переменой взглядов или тем, что жизнь слишком сложная. Старший народ в этом смысле был проще и в то же время страшнее. Если уж пообещал, то не откажется от своих слов. Даже если потом будет злиться, жалеть, то всё равно выполнит клятву. И потому этой ночью, глядя в залитый дождём сад и лес чуть поодаль, я почему-то чувствовал себя спокойнее.

Гроза шумела над домом, молнии резали темноту.

Я забрался в кровать, натянул одеяло повыше и какое-то время лежал без движения, невольно прислушиваясь к тому, что происходит в доме. После шумного дня тишина казалась не полной, а живой. Где-то далеко, за стеной, тихо поскрипывали половицы, дождь барабанил по стеклу, ветер мягко шуршал по ставням. Иногда мне казалось, что откуда-то доносится приглушённый голос, но разобрать слов не удавалось. То ли говорили слишком тихо, то ли дом берёг чужие разговоры от лишних ушей.

Оставалось надеяться, что Роман Победович сможет убедить своих родителей, что здесь он не пропадёт. В конце концов, Северск не был гиблым местом, которым его наверняка представляли столичные люди, привыкшие к фонарям, мостовым, выложенным ровным камням. Приезжиые были уверены, что стойбища медведей нуждаются в нанесении на карту. Здесь было сложно, временами опасно, порой откровенно странно, но всё же жить можно. Более того, здесь можно было даже стать своим. Пусть не сразу. Пусть после нескольких ошибок и опасного испытания лесными обитателями.

Но мысли мои всё равно возвращались не к Роману, а к его матушке.

Мне подумалось, что Губова уж очень странно повела себя с Мурзиком. Она взяла его на руки так легко и спокойно, словно не впервые имела дело с подобными существами. Не вздрогнула, не ойкнула, не попыталась отстраниться, когда пушистый манипулятор решил проверить её на мягкость характера и пригодность к дальнейшему использованию. Более того, держала она его правильно — уверенно, но бережно, не сдавливая и не позволяя вывернуться. Так, обычно берут на руки не случайно подвернувшуюся белку, а знакомое существо, чьи привычки уже изучены.

А потом ещё и не позволила ему выпить остатки отвара. Вот это было особенно любопытно. Большинство людей, увидев, как Мурзик тянется к чашке, умилялись бы, смеялись или, не приведи Всевышний, решили бы, что зверьку можно позволить маленькую шалость. После чего нам всем пришлось бы долго и с молитвами переживать последствия этой шалости, потому что Мурзик, по словам знающих людей и домового, под действием крепкого отвара превращался в явление природное, неконтролируемое и местами разрушительное. Но Губова остановила его спокойно, без суеты, словно прекрасно понимала: питомцу нельзя прикасаться к отвару. Не просто не положено, а именно нельзя, потому что это может навредить сначала ему, а потом и окружающим. Хотя совершенно точно не могла знать об этой особенности. Или могла?

Последняя мысль показалась мне слишком странной. Я даже открыл глаза и уставился в темноту, где потолок угадывался в отсвете молний. В доме было тихо, и от этого собственные размышления казались особенно громкими. Быть может, эта женщина и была слишком властной, слишком сильной, слишком уверенной в себе для обычной столичной матушки, приехавшей проверить, не погибает ли сын в глуши. Но человеком она была совершенно точно. В ином случае Никифор дал бы мне знак. Уж он-то не пропустил бы в дом кого-то подозрительного, да ещё и позволил бы этому кому-то хозяйничать с Мурзиком на руках.

Наверняка дал бы знак.

Никифор ворчал, вредничал, но в таких вопросах ему можно было доверять. Домовой знал своих, чужих и тех, кого лучше вообще не пускать дальше порога. А если он промолчал, значит, поводов для тревоги не было. Наверное.

Я закрыл глаза и почти сразу же заснул.

* * *

Обычно я просыпался от солнца. Но в этот раз всё было иначе.

Я открыл глаза от громкого девичьего крика. Сон слетел мгновенно от осознания: случилось что-то жуткое. Потому что кричала Марина.

Вскочил так резко, что едва не упал, запутавшись ногами в одеяле. Ткань предательски обвила колени. Я дёрнулся, высвободился и схватил первое, что попалось под руку. Натянул на себя, не разбирая, что именно одеваю.

Потом распахнул окно и выпрыгнул наружу, едва успев создать под собой поток ветра.

Сила подхватила меня в последний миг. Воздух ударил в лицо, рубаху дёрнуло на груди, под ногами мелькнула земля, но поток не дал мне свалиться кулем под окнами собственного дома. Я оказался на ногах, покачнулся, удержал равновесие и сразу рванул туда, откуда доносился голос сестры.

Бежал я быстро, почти не разбирая дороги. По влажной после ночного дождя земле, мимо кустов, вдоль стены дома, через дорожку, на которой ещё темнели лужицы. Утренний воздух был прохладным, пах мокрой травой и дымом из кухонной трубы. Где-то вдалеке уже просыпались птицы, но всё это проходило мимо сознания. Я думал только о Марине.

И замер, когда передо мной открылась удивительная картина.

На тренировочной площадке, где обычно занимались дружинники, сегодня находились моя сестра и госпожа Губова собственной персоной. Причём выглядело это вовсе не как мирная утренняя прогулка двух образованных дам, решивших подышать свежим воздухом перед завтраком. Гостья была облачена в обычный тренировочный костюм, простой и удобный, но он отчего-то совершенно не делал её простушкой. На другой женщине такая одежда могла бы выглядеть буднично, почти скучно. На Анне Павловне она подчёркивала стать, собранность и ту внутреннюю силу, которую невозможно скрыть ни платьем, ни тренировочной курткой.

Женщина даже в таком облачении не потеряла достоинства. Напротив, казалась внушительной и опасной. И дело было не только в осанке, уверенном развороте плеч или спокойном выражении лица. В руках у неё были два огненных клинка.

Они горели ровным плотным пламенем, не дымя и не разбрасывая искры куда попало. Анна Павловна описывала ими круги вокруг себя, плавные, быстрые, выверенные до невозможности. Пламя послушно шло за её движениями, оставляя в воздухе тонкие светящиеся следы, которые таяли почти сразу, но успевали сложиться в завораживающий узор. Женщина словно танцевала, двигаясь по тренировочной площадке легко и уверенно, будто земля под ногами принадлежала ей, воздух слушался её, а огонь и вовсе был старым знакомым, которого она не держала силой, а приглашала следовать за собой.

Она подступала к