Лекарь Фамильяров. Том 7 - Александр Лиманский

Запомни, чешуйчатый, — сказал я тихо. — Что ты тут видел и слышал, теперь умрёт вместе с тобой или останется при тебе навсегда. Понял меня? Если хоть слово уйдёт наружу, тебе не жить, и никакой Маклер не спасёт. Ну, дальше.

— Понял, понял, — торопливо закивал хамелеон. — Могила. А дальше, пару дней назад, пришёл от них ещё один заказ. Особый. Передали через тайник, под мусорным баком во дворе, маленький пакетик с порошком. Велели подсыпать вон тому, большому, в кормушку. Всё, говорят, и больше от тебя ничего не надо, гуляй свободен. Я и подсыпал. Ночью, когда никто не видел, отсыпал в миску и размешал. — Паскаль зажмурился, и чешуя его пошла виноватыми серыми пятнами. — Только я не знал, что это такое, честное слово, не знал! Думал, слабительное какое или сонное зелье. Гадость мелкая, чтоб напакостить, чтоб зверь обгадился или проспал сутки. Откуда мне было знать, что оно вон как обернётся, что он у вас взбесится и кинется на людей! Я б за такое не взялся, я ж не убийца!

— Когда тебе велели его подсыпать? — спросил я, и от внезапной догадки у меня похолодело под ложечкой. — В какую ночь, точно?

— Дык позавчера передали, а сыпал я вчера в ночь, перед самым закрытием, — Паскаль припоминая, наморщил чешуйчатый лоб. — Велели именно вчера, не раньше и не позже. Строго-настрого. Чтоб, говорят, к утру подействовало.

Я медленно выпрямился. Вот оно. Они знали. Знали, в какую ночь зверь сорвётся, рассчитали с точностью. И на следующее утро вышла хвалебная статья. Совпадение это или нет, я пока сказать не мог, нитей у меня в руках было слишком мало. Но укладывалось всё подозрительно гладко, будто кто-то заранее расписал партитуру и теперь играл по нотам. Эту мысль я придержал, не выпуская наружу.

— А ещё что-нибудь они тебе наказывали? — продолжил я. — Кроме порошка. Может, доложить им потом, как пройдёт? Или подгадать к чьему-то приходу?

— Велели отписаться, когда дело будет сделано, — кивнул хамелеон. — Я и отписался через тайник наутро, мол, готово, подсыпал. Денег обещали добавить за исполнение. Я их, к слову, так и не получил, — он вздохнул с искренней обидой. — Кинули меня заказчики, выходит.

— Считай, повезло, что не получил, — хмыкнул я невесело. — Меньше с тебя спросу. Порошок остался? — я резко подался вперёд, отгоняя лишние мысли на потом. — Хоть немного?

— Маленько, — Паскаль виновато заворочал челюстью. — Я ж аккуратный, не весь высыпал, мало ли пригодится.

— Давай. Сюда.

Хамелеон сунул лапу в краман образовавшийся у него на теле и вытащил крошечный герметичный пакетик с остатками белёсого порошка. Он протянул его мне, держа двумя коготками с явным облегчением, будто радовался избавиться от этой дряни.

Пакетик я взял, поднёс к свету. Внутри лежала самая малость, едва присыпало уголок, но и этого хватало. Я осторожно поддел зиплок ногтем, приоткрыл, поднёс к носу и потянул воздух.

Запах был еле уловимый, кисловатый, с металлической ноткой и едва различимым душком палёной органики. Я растёр крупинку между пальцами. Порошок был тонкий, маслянистый на ощупь, с микроскопическими искрящимися вкраплениями.

Глаза у меня сузились. Я знал эту дрянь. В той жизни я видел, что она творит со зверем, и видел не раз, на аренах, в питомниках бойцовых лиг, где боевое Ядро форсировали к турниру любой ценой.

Алхимический форсаж. Стимулятор высшей пробы, из запрещённых даже в боевом звероводстве. Он насильно разгонял эволюцию Ядра, проталкивал зверя на следующий уровень за часы вместо месяцев.

Платой за рывок была выжженная нервная система. Животное в горячке проскакивало уровень, захлёбываясь чужой, искусственной яростью, и чаще всего сгорало изнутри, оставаясь после калекой с порванной психикой.

В той, прошлой жизни, на закрытых аренах синдиката, я перевидал плоды этой алхимии достаточно, чтобы ее возненавидеть. Помню грифона, которого хозяин накачал такой же дрянью перед боем, чтобы перескочил порог и порвал фаворита. Грифон порог перескочил. И вместе с ним перескочил черту, за которой кончается разум, после боя он не узнал ни хозяина, ни выкормившего его конюха, метался по клетке, бился о прутья и кричал, пока его навсегда не усыпили.

Я тогда стоял над его остывающим телом и думал, что человек, способный скормить такое живому существу, перестал быть человеком. С тех пор мало что изменилось в моём отношении.

А еще этот порошок был абсолютно нелегален.

Во мне медленно поднялся гнев. Это уже было не воровство базы и не грязная возня за клиентов. Я держал в руке улику покушения. Они травили моего зверя. Они сознательно скормили живому, доверчивому существу яд, способный сжечь его дотла, ради того, чтобы он взбесился и покалечил людей у меня в клинике, а потом газеты и инспекция доделали бы остальное.

Расчёт был холодный и подлый, пусть безотказный домашний барс на глазах у клиентов превратится в чудовище, пусть прольётся кровь, и тогда «Пет-пункт Покровского» закроют свои же, руками надзора, без всякой видимой вины Флаберсов. Соседи напротив перешагнули черту. От нечистой конкуренции к прямому вредительству и хладнокровной попытке убить.

Взгляд скользнул на барса, который всё так же мирно урчал у моей ноги, тёрся башкой о халат и понятия не имел, что речь идёт о нём. Он чудом выжил и удержался. Только потому, что рядом появился я и успел его усыпить, покуда форсаж не выжег Ядро дотла.

Будь на моём месте обычный фамтех, не знающий этой дряни в лицо, Пуховик к утру либо лежал бы остывшим трупом, либо метался искалеченным безумцем, которого осталось бы только усыпить. Они подвели его на ладонь от смерти, и моя рука сама собой стиснула пакетик.

Аккуратно запечатав пакетик обратно, я спрятал его во внутренний карман халата. Улика. Единственная ниточка, связывающая соседей напротив с тем, что творилось этой ночью. Терять её было нельзя.

Но. Спешить тут тоже нельзя. Против Флаберсов с их связями и адвокатами выходить с полупустыми руками означало проиграть ещё до начала.

— Простите меня! — Паскаль, уловив перемену в моём лице, заскулил и вжался в стену. — Я ж не со зла! Я не хотел, чтоб так вышло! Я вообще-то добрый, честное слово, я мухи не обижу! Просто бедный я, понимаете? Говорящему пету среди людей выживать ох как несладко. Ни документов, ни хозяина. Чуть что, либо в лабораторию на опыты, либо в цирк за решётку.