Лекарь Фамильяров. Том 7 - Александр Лиманский

Я слушал его причитания и ловил себя на странном чувстве. Злиться на хамелеона всерьёз не получалось. Передо мной сидел не злодей и не идейный враг, а мелкая, трусливая, изворотливая тварь, которую и вправду загнали в угол обстоятельства.

Говорящий зверь без хозяина и без бумаг в человеческом мире и впрямь болтался между лабораторией и клеткой, без угла и без завтрашнего дня.

Он воровал и шпионил не из ненависти ко мне, а потому что больше ничего не умел и боялся каждого встречного. Орудие, а не рука. И всё же это орудие едва не убило Пуховика, так что разнюнившись и отпустив его, я свалял бы дурака.

Где-то на дне всей этой жалости копошилась и другая, цепкая мыслишка, пет, что проникает сквозь любые щели и подслушивает чужие тайны, в умелых руках стоит дорого. Очень дорого. Эту мыслишку я пока отложил, не время.

— Допустим, бедный, — я не дал себя разжалобить, слишком свежа улика. — Но вот что мне любопытно. Как ты выбирался наружу? Когда мы тебя в первый раз поймали, я тебя в клетку запер. Сам запер, своими руками, замок проверил. Как ты выходил?

— А, это, — Паскаль приободрился, гордость мастера снова взяла верх над страхом. — Это я умею. Смотрите.

Он подобрался, напрягся, и я услышал тихий, неприятный хруст, будто кто-то разминал пучок мелких суставов. Тело хамелеона поплыло, потеряло форму, рёбра разошлись веером, череп словно сложился в себя. Паскаль расплющился в живой чешуйчатый блин, как лист картона. В таком виде он бочком подобрался к прутьям старой решётки, что валялась тут же, и легко, без усилия просочился в щель. Он встряхнулся, хрустнул суставами в обратную сторону и принял прежний, целёхонький вид.

Да этот хамелеон был полон сюрпризов. Говорить умеет, карман на теле создает, а теперь еще и это.

— Вот так, — сказал он. — У меня особенные хрящи. Где щёлочка в палец, там я пройду. Хоть в замочную скважину.

Глядя на это, я складывал в уме недостающие куски. Уникальная мутация хрящевой ткани. Вместо твёрдых костей гибкий хрящ, способный складываться и расходиться по команде. Вот и разгадка, как он попадал в запертую на ночь клинику.

Щель под входной дверью, вентиляционная решётка, зазор в оконной раме. Для такого гостя любая запертая дверь оставалась дырявой, любой замок бесполезной железкой.

И от этой мысли мне стало по-настоящему не по себе.

Сколько ночей он шастал тут невидимкой, бесшумно проскальзывая сквозь стены, пока мы его не сцапали? Сколько раз стоял в полуметре от ширмы, за которой спал Вэллор?

Моя крепость, которую я считал надёжно запертой, всё это время имела дыру, и через эту дыру утекали наружу мои секреты. Надо было всерьёз заняться обороной. Сетки на вентиляцию, уплотнители на двери, эфирные датчики движения. Раньше я полагался на замки. Замки против такого гостя ничего не стоили.

— Возмутительно! — взвился со стола Феликс, всё это время копивший пар. — Нет, вы слыхали⁈ «Жизнь заставила»! Это же чистой воды мелкобуржуазная отрыжка! Оправдание тунеядца и приспособленца! Вместо того чтобы честно трудиться на благо общества, нести посильную пользу народному хозяйству, эта склизкая личность подалась в наймиты к капиталистам! Продал природный талант за чечевичную похлёбку! В сознательном обществе таких перевоспитывали трудотерапией, а злостных и к стенке ставили без долгих прений! Расстрелять как враждебный элемент!

— Никто никого расстреливать не будет, — осадил я сову. — И перевоспитывать трудотерапией тоже. Сидеть тихо. Оба.

Феликс оскорблённо нахохлился, но умолк, всем видом показывая, что снимает с себя ответственность за гнилой либерализм начальства.

Я выпрямился, привалился к стеллажу и устало оглядел стационар, разом ощутив всю тяжесть этих суток. За неполные двадцать четыре часа на меня свалилось больше, чем на иную клинику за месяц.

Ночью обезумевший от яда барс едва не отгрыз мне ногу. Под утро Панкратыч принёс газету с моим лицом и воплем про бойню. Днём вскрылось, что соседи напротив подослали ко мне вора, выкрали половину картотеки, а потом хладнокровно отравили зверя, чтобы пустить клинику под нож чужими руками.

И вот теперь в кармане лежала улика, способная если не утопить Флаберсов, то хотя бы прижать их к стенке, а в голове ворочался ком вопросов без ответов. Кто заказал хвалебную статью. Кто стоит за подставной фирмой Панкратыча. Связаны ли эти ниточки в один узел или просто сплелись по случаю в одну скверную неделю. Распутывать предстояло мне, и делать это предстояло осторожно, потому что любой неверный рывок грозил выдернуть на свет Вэллора и обрушить всё.

Барс, уловив мою усталость по связи, ткнулся головой мне под локоть, прохладной тяжестью напоминая, что я не один. Я потрепал его по холке и хотел было идти выпускать пар к Денисову, велеть прибрать стационар и распорядиться насчёт новой клетки, когда разом всё переменилось.

В кармане халата завибрировал телефон.

Я машинально вытащил его, скользнул взглядом по экрану, и всё внутри у меня разом переменилось. Гнев на Флаберсов, азарт следствия, мелкая возня с хамелеоном, всё это отступило и провалилось куда-то вниз, придавленное короткой строчкой на дисплее.

Челюсти сами собой сжались. Я смотрел на знакомые буквы, высветившиеся над зелёной кнопкой, и чувствовал, как настроение ухает в холодную яму, на дне которой лежит тщательно закопанное.

Звонок был из той части жизни, которую я держал на запоре крепче, чем картотеку. Крепче, чем купол Вэллора. И этот запор сейчас дрогнул.

— Так, — сказал я. — Хватит разговоров на сегодня.

Сунув телефон обратно в карман и оборвав вибрацию ладонью, я шагнул к Паскалю, взял его за шкирку. Бережно, без злости, хоть ее во мне сейчас и хватало. Вымещать её на трясущемся хамелеоне я не стал, не его это вина.

Я поднял его, перенёс к стеллажу и опустил в новую клетку с частой металлической сеткой вместо редких прутьев. Сквозь такую не просочится и блин, ячейки с ноготь, никакие хрящи не помогут.

— Посидишь тут, — сказал я, защёлкивая дверцу и проверяя задвижку. — В этой уже не схитришь. Потом решу, что с тобой делать. Сдать тебя надзору, отпустить на все четыре стороны или к делу пристроить, это после обмозгую. Сейчас не до тебя.

Паскаль что-то жалобно пискнул, помянул про какую-то справедливость и про то, что он сотрудничал по доброй воле, но я