Луч - Даниил Туровский

– А виза?

– Виза вроде бы на год.

– Понял. Я сегодня все передам. – он положил конверт в свой дипломат. – Завтра в девять заедем за вами. Советую плотно не завтракать, там будет стол с настоящей деревенской едой.

* * *

Вечером он включил телевизор. По одному каналу шло шоу, в котором обсуждался сумасшедший рост экономики – пенсионеры в стране исчезли, и на рынок труда вышло много новых людей, готовых работать. На другом начинался какой-то фильм. На экране появился титр: «Данный фильм был снят до 2039 года. В нем показаны люди, не принимавшие препарат Z. Это классика российского кинематографа». Девушка с парнем гуляют по Москве, видят, как пролетают журавли, слушают, как на Спасской башне часы бьют четыре утра, потом возвращаются домой.

Ивановский немного задремал, но оказалось, что ничего не пропустил. Сразу после фильма на том же канале начали показывать тот же фильм, только осовремененный: все то же самое, но актеры были омоложены с помощью графики, как если бы получили по два укола Z.

Хотелось узнать, что будет дальше, но голова у Макса заболела так, что каждый звук из телевизора и просто свет от него прибивали к подушке. Он выключил телевизор, выпил обезболивающее, намочил полотенце ледяной водой, приложил его ко лбу.

* * *

Когда они выехали из Москвы, то сразу запахло сеном и полевыми цветами. Ивановский увидел у трассы большой рекламный баннер, установленный на высоте метров десяти. На нем был изображены два человека, точнее, один и тот же, но в двух версиях: один старый и с тростью, а второй молодой и на велосипеде. Поверх надпись: «Быть старым и больным – не наш путь. Пройди вакцинацию». Через минуту дороги, метров через пятьсот, он увидел еще один баннер. Он был поделен на две части: слева – старики, бездомные, наркоманы, инвалиды на фоне Эмпайр-стейт билдинг, Эйфелевой башни, Биг Бена; а справа – толпа молодежи с Собором Василия Блаженного позади. И надпись: «Пока в Золотом миллиарде вымирают – мы возрождаемся».

– Забыли снять, – сказал Федор. – Висит здесь уже несколько лет. Все население уже давно получило свои дозы.

– А обновлять не нужно?

Он задумался, будто сверяясь, можно ли об этом говорить.

– Нужно, но нескоро.

– Несколько лет?

– Вроде того.

– Понятно.

– А вообще мы уже скоро будем в Суздале! Там такой десерт есть. Карелин. Таежный десерт. Брусника, сгущенное молоко, кедровые орехи. Вы не представляете, как это вкусно.

– Не зря приехал. – не сдержался Ивановский.

Федор уловил иронию, и постоянная улыбка исчезла.

– Я все понимаю, но и вы поймите.

В автомобиле, кроме них, был еще молчаливый водитель в рубахе с красным пояском. Наверное, тут можно было говорить открыто.

– Я как раз не понимаю. – сказал Ивановский. – Зачем мне разрешили приехать, если никто не хочет встречаться и обсуждать наши предложения?

– Вообще-то у меня новости есть. Вашу бумагу изучили и готовы послезавтра с вами встретиться.

– И в этот раз без переносов?

– Так говорят. Как я понял, их заинтересовал пункт про публичные извинения. Да и все остальное тоже, но меньше.

– Это прекрасно! Прекрасно. – Ивановский даже чуть подскочил от радости. – Так. И что же? Сколько еще ехать до вашего десерта?

– Полчаса.

Ивановский увидел, что они пронеслись мимо масштабного белоснежного завода: из двух труб шел пар, к трехэтажному зданию подъезжали грузовики. Над проходной возвышалась буква Z.

– Здесь производят лекарство? – спросил он.

– Да, да. Думал, и не заметите. Специально попросил водителя по этой дороге проехать.

– Можно ли туда завернуть?

– Мы все-таки едем в Суздаль. – ответил Федор.

– Сможете узнать? Может, я смогу посмотреть на завод – например, в рамках переговоров?

– Сегодня спрошу.

* * *

За десертом последовал ужин из четырех блюд, а за ними настойки, в основном хреновуха. К девяти вечера Ивановский и Федор уже изрядно напились. Они сидели вдвоем в какой-то избе на окраине Суздаля. Официант принес новую ледяную бутылку и больше не появлялся.

– Есть одна вещь, которая не лечится, а становится только хуже. Я тебе скажу. Вот это. – он показал на бутылку. – С каждым годом только хуже.

– Опьянение?

– И после. Я раньше пил по триста – и хоть бы что.

– А сколько тебе лет вообще?

– По паспорту? Восемьдесят два.

– Не может быть. Ты… вы столько пережили. Господи.

– Это да. Ты бы не подумал?

Макс задумался: наверняка он военный или из спецслужб, раз его приставили к нему. А значит, участвовал во всех войнах последних двадцати лет? Сколько его друзей или знакомых умерли до появления Z? Скольких он любил? Сколько у него внуков? И сколько лет уже был на пенсии, сидя перед телевизором?

А теперь ему снова, как всем, тридцать с небольшим.

– А представляешь? – продолжил Федор. – Моим родителям по 110 и 115. На днях они поступили на дневное отделение, решили заново прожить студенческие годы.

Ивановский подумал о своих – чем бы они занялись? Отправились бы в велопутешествие по всей Европе? Или просто жили, не думая, что болячки становятся всё хуже с каждым месяцем? А миллиарды других людей? Если он сможет провести нормально переговоры… Хреновуха подкатила к горлу, но Макс сдержался.

– А знаешь… Это тост за ваше изобретение. Это невероятно. – Ивановский поднял рюмку.

– Спасибо.

Они чокнулись.

Ивановский, сам не ожидая, заплакал. От нервов, от головной боли, но и от ощущения чуда.

– А мне пара лет осталось. – сказал он и тут же подумал, что, наверное, нарушил какую-то этику переговоров, переведя на личное. Но какая это была уже рюмка хреновухи?

И тут же мысль: «Попробую на себе и точно удостоверюсь. Что попробую? А. Он сейчас точно предложит».

Федор поднял брови.

– Опухоль. Вот тут. – Ивановский постучал по лбу.

– Ты, конечно, не наш гражданин, но согласуем.

– Правда?

– Ты закусывай. – он показал на бутерброды из черного хлеба, на которых тонкими слоями были выложены картофель, красный лук, селедка.

Официант принес бутылку облепиховой настойки. Уже совсем стемнело, заухали горлицы, летний воздух остыл и почему-то запáх то ли дровами, то ли чаем.

– Вот так и живем.

– Тут очень хорошо.

– Ты, наверное, совсем не так себе представлял. И вообще вы все. Там.

Ивановский хоть и был пьян, но задумался, стоит ли сейчас говорить про диктатуру, руководителей страны и военных