Луч - Даниил Туровский

Он показал ей обложку.

– Читала. Какой рассказ?

– Про суперлекарство.

– Такая фантастика и ностальгия по будущей мести! Всем-докажем-что-и-раньше-были-нормальными. Не лучший в сборнике, мне кажется. Про остальгию – поинтереснее.

– А как тебе вообще смысл?

– Ну, ностальгия – очень опасная штука.

– Я просто подумал, что Луч – во многом про ностальгию.

– Но больше про ретравматизацию памятью.

– Наверное. Но вот ностальгия. Это хорошо? Или плохо? Ты сказала, что опасная. Я постоянно думаю о том, что не хотел бы многое помнить.

– Хорошо или плохо? Я тоже думала об этом, конечно. Если честно, то очень много. В ней очень легко потеряться. И потерять себя окончательно. Начинаешь вспоминать: бабушка печет блины, радио в машине отца по дороге в школу, игры с приятелями на плейстейшн после школы. Это ведь все и про силу? Потому что я состою из того, что вызывает ностальгия, это все мое. А я не хочу отрицать себя или стирать. Это не слабость, типа, если часто оглядываешься назад, то не можешь идти вперед. А наоборот. Основа всего. Моменты твоего ДНК. Я от них не убегаю.

Настя оглянула местность вокруг.

– Вообще, мы уже почти на месте.

– Где встреча?

– Да. Нам вот на тот завод.

Алёша увидел кирпичное здание, почти заросшее деревьями (и, кажется, оно стало таким еще до катастрофы Луча).

– Надеюсь, все нормально пройдет. – сказал он, посмотрев на Настю. Та выглядела воодушевленной и ускорила шаг.

* * *

Леонид увидел, что Лозова идет не одна. В здание завода вместе с ней зашел мальчик.

– Это Алёша Цветов. – сказала она.

– Рад встрече. – сказал Леонид. – Как вы добрались?

– Ушли легко. Потому что, – Настя вспомнила последние события, в том числе помещение братьев в психбольницу, – стало проще решиться, когда я снова там оказалась. Дошли без проблем. Пара чертей, пара водяных. Как у тебя месяц прошел?

– Да так, – сказал Леонид. – Жил жизнь.

Он не стал уточнять, что и правда прожил целую жизнь около Чернобыля. И теперь все никак не мог прийти в себя. Он был рад встрече, но ему уже не хотелось возвращаться в Уральскую, что-то выяснять, готовиться, общаться с чиновниками. Зачем уничтожать Луч, вообще туда идти, если он уже в зараженном лесу и уже может находить новые жизни прямо сейчас? Сколько он уже их находил (расстрелял Николая II, перебрался с царскими драгоценностями в Москву, руководил там ЧК, потом заводом, сгорел от язвы двенадцатиперстной кишки; выжил в Норд-Осте и потом снова начал играть на сцене, получил «Золотую маску», параллельно пытался расследовать провал спецслужб; руководил националистическими погромами на Манежной площади, а потом продолжил работать в нефтегазовой компании, заработал на спорткары и особняк, где жил с двумя женами и пятью детьми, пока не посадили за схемы с гозакупками; выжил в наводнении в Крымске, наладил обратно свои сельхозугодья, переделал в виноградники и через десять лет получил лучшее вино в округе; так и проходили дни: сыр, прошутто, свое вино, сыр прошутто, свое вино, закаты)? Получается, он уже прожил триста лет? Четыреста? Или – чем ближе к Лучу, тем могут быть мощнее эти жизни? А в самом Луче, внутри? Надо только раздобыть побольше антидотов и глюкозы.

Но пока Леонид решил действовать по плану, всегда будет возможность развернуться. Они коротко обговорили с Настей маршрут, сверились с картой и выдвинулись в сторону Уральской России.

* * *

Когда Алёша уснул, Настя и Леонид отошли немного в сторону от костра и сели на поваленное дерево.

– Ты как?

– А?

– Устала?

– Да так.

Через несколько минут молчания Настя повернулся к Леониду.

– А когда тебе было страшнее всего?

* * *

Он, как и многие пережившие волны Луча, начал рассказывать будто заученный, выжженный в голове текст, в этот раз – историю мичмана Виктора Слюсаренко:

– Вышли в море на нашей подлодке 28 февраля 1989 года. По плану, как всегда, должны были вернуться через три месяца, 31 мая. Все шло нормально, ну, почти нормально, но будто чувствовалось… хотя, возможно, это уже после появились такие мысли… чувствовалось какое-то напряжение неуловимое. Но, как бы так ни казалось, в походе я отпраздновал день рождения, кок даже испек торт. Настроение у экипажа было приподнятое – мы засекли несколько американских подлодок. Редкая удача: как поймать рыбу на глубине, где она никогда не клюет. 7 апреля моя вахта была с полуночи до четырех утра. После я пошел отдохнуть у себя в каюте. В полдень вышел на построение, тут все и началось. В седьмом отсеке прозвучал сигнал «Пожар». Такое уже случалось раньше из-за ошибок, подумали, что так и сейчас. Как потом выяснилось, матрос там погиб мгновенно, даже не понял ничего. Мичман отправился на разведку и не вернулся. Мы находились на глубине 350 метров. Срочно начали всплывать, но что-то пошло не так. Сработала аварийная защита атомного реактора. И наш «Комсомолец» потерял ход. Так подводная лодка стала просто медленно тонущей грудой металла. Командир принял решение сжатым воздухом выгнать воду из спеццистерн. Мы всплыли. Но все стало хуже. Шестой и седьмой отсеки были полностью в огне. На лодке хранились 400 баллонов со сжатым воздухом. А огонь и кислород – взрывная смесь. Начало гореть даже то, что гореть не должно. Мы начали герметизировать и изолировать горящие отсеки. Едва успевали вытаскивать раненых и обожженных ребят. Казалось, вокруг ад. Теснота, дым, нечем дышать. Я вынес своего товарища, который остался без кожи. Пошли электрические замыкания. Что происходило в шестом и седьмом отсеках, уже было непонятно, но в остальных удалось возгорание ликвидировать. На базе знали о ситуации. Над нами уже кружили два военных самолета, сообщили, что на помощь идут суда. Некоторые начали эвакуироваться, прыгать в воду. А мы, спасательная команда, вдохнули воздуха свежего – и снова полезли в лодку. Надо было забрать секретную документацию и аппаратуру. И тут лодка накренилась и пошла ко дну. Я почувствовал, как нос поднимается, побежал к выходу, возле трапа столкнулся с командиром. Мы услышали крик дежурного офицера, мы втроем рванули к выходу, но лодка уже стояла почти вертикально, градусов восемьдесят пять, и резко пошла на дно. Я успел ухватиться за трап, меня окатило холодной водой, оказалось, что люк не закрыт. Через какое-то время лодка встала горизонтально, так устроена. Я уже терял сознание, меня подхватили и втащили в выходную камеру. Нас там было пятеро. Вода под воздействием сжатого кислорода закипала на глазах. По учениям я знал, что будет дальше, мы оказались в могиле. И тут снизу постучали. Мы чуть замешкались. Лодка резко провалилась. Начались взрывы, стуки прекратились. Все внутри взрывалось. Мы