Луч - Даниил Туровский

– Невероятно. – сказала Настя.

– Ты тоже об этом думаешь? – спросил уралец.

– О том, что нам сейчас же нужно идти туда?

Уралец кивнул.

– Да, – сказала Настя.

– У меня с собой есть запас воздушных антидотов. Думаю, их хватит на дорогу в одну сторону. Остальное подготовим по пути, – сказал он, глядя на Алёшу.

– Я пойду с вами.

– Конечно.

– Как думаешь, Марат может нам раздобыть что-то из снаряжения фиолетовых? Чем они пользуются?

– Пока они передали только «Свидетельства». – сказал Алёша. – И еще указали, где найти дрезину, которая сэкономит время, может, даже дни.

* * *

– Нам точно туда стоит идти? – спросил Леонид, когда они уже подходили к храму Пяти Святых. – Я бы лучше поспал.

– Мне интересно. И надо, наверное, уважение оказать. – сказала Настя.

– За то, что не убили?

Настя пожала плечами.

– Мне тоже интересно. – сказал Алёша. – Я видел, как Марат это делал. Ну, в нашей комнате, когда вместе жили.

– И как? – спросил Леонид.

– Интересно посмотреть, как это будет, когда он не один.

Из-за трехметровой двери – деревянной, с десюдепортом с изображением пяти фигур вокруг Луча – раздавался гул. Леонид толкнул ее, они вошли внутрь.

Когда Марат водил Алёшу сюда несколько часов назад, любое слово в зале раздавалось эхом. Сейчас внутри ровными рядами (без каких-либо лавок), переговариваясь, стояли сотни и сотни человек в фиолетовой одежде: кто-то в деловых костюмах, кто-то в худи и шортах, кто-то в мантиях, кто-то в джинсах и футболках. Насте этот гул напомнил звук с любой вечерней барселонской площади со столиками. Все люди стояли лицом к дверям, а не в сторону алтаря.

Через единственное прямоугольное окно, выходившее на сторону Луча, храм заполнял фиолетовый свет. Он усиливался с помощью двух зеркал, висевших у потолка.

Стояла дымка, и пахло всем одновременно: гарью, жареным маслом, крыжовником, черемухой, квасом, раздавленными осенними яблоками, сырой древесиной, влажной землей после дождя, горячим хлебом, медом, парником с огурцами, пылью старой книжки, погребом, бенгальскими огнями, вареной картошкой, мокрыми листьями, чуть разогретым молоком, тамбуром электрички, пластилином, водорослями с пруда, жареными семечками, малиновым вареньем, хозяйственным мылом, только что сорванным укропом, смолой сосновых шишек, перегретой сковородой, сухим сеном.

Алёша, Настя, Леонид встали за всеми, в углу. В другом конце зала на невысокой, в сантиметров тридцать, сцене появился все тот же бородатый мужчина, а за ним подошел Марат. Мальчик держал на вытянутых руках поднос с какими-то предметами, но пока их было не разглядеть.

Бородач (странно, что так и не узнали его имя) замер, топнул ногой, гул в зале тут же смолк. Он медленно повернулся к окну, снова топнул ногой. Марат и прихожане повернулись вслед за ним.

Бородач вытянулся стрункой, прихожане повторили, он долго и низко поклонился, прихожане долго и низко поклонились. Замерев так ненадолго, он снова обернулся к залу.

– Как и каждую среду, в честь проявления Луча, мы собрались, чтобы прикоснуться к памяти.

Он подозвал Марата, тот сделал шаг вперед, протянул поднос. Бородач взял с него ручные часы и поднял над собой.

– Каждый их тик – это миг жизни. Каждое движение стрелки – напоминание о том, что время бесконечно, но каждый момент в нем ускользает.

Он положил часы на поднос и взял с него черно-белую фотографию.

– На этой фотографии – моя семья, родители и их родители, которые давно покинули этот мир. Я не забываю их. Фотографии – это якори памяти. Вспомните лица своих близких. Вспомните тех, кто был с вами, и тех, кого вы потеряли. Они все еще рядом.

Он положил фотографии на поднос и взял с него ручку.

– Этой ручкой когда-то писали письма, которые никогда не были отправлены. Ей писали в блокнотах. Она хранила тайны, страхи и надежды.

Он положил ручку на поднос. Марат поставил его на столик у сцены.

– Вроде бы просто вещи. Или нет? Закройте глаза. Почувствуйте их. Вспомните о своих фотографиях, своих часах, своих ручках. К чему эти мысли вас приводят?

Алёша заметил, что все в зале и правда закрыли глаза. Через пару минут бородач кивнул и улыбнулся.

– Мы помним. – сказал он тихо и растягивая слова.

– Мы помним. – ответили в зале.

Бородач снова повернулся к Лучу, вытянулся, поклонился. Повернулся к залу.

* * *

Ночью, когда они вернулись со службы и расходились по спальным комнатам, Леонид сказал Насте, что, кажется, больше незачем идти в Уральскую Россию, – раз у них есть маршрут, а еще там может начаться война или как минимум битва (помнишь, какие провокации в НИИ устраивали фиолетовые в прошлые годы?). Настя ответила, что уже и не думала туда идти. Сам Леонид не очень хотел в Уральскую еще и из-за того, что тогда бы вскрылась его болтовня про кубы, которые проигрываются на крови. Во время новочеркасского разговора с Настей он придумал все про них на ходу, чтобы заманить ее в Уральскую Россию. На следующий день (после спокойного и сытного ужина, спокойной ночи в кроватях) Настя, Алёша, Леонид вышли из деревянного небоскреба и снова зашли в Чащу. Высотку фиолетовых не окружало никакое мухоморное поле, она стояла без какой-либо защиты. Алёша оглянулся на здание и, кажется, увидел на балконе Марата. Помахал ему – тот ответил.

Маршрут обещал дорогу в три-четыре недели. Алеша подумал: совсем недолго до дома, где навсегда остались родители.

14. Внутри, осень 2027 года

Антон Цветов постучал по круглому четырехслойному стеклу и снова (в 1820-й раз) удивился, что оно – спустя все эти годы – все еще выдерживало энергию этого непонятного фиолетового свечения, бившего прямо здесь, из-под них, везде вокруг.

Он спустился в комнату со столом, заваленным папками и бумагами. Они лежали на полу, на стеллаже, на диване, были хаотично разбросаны по всей комнате. Как и в каждый другой день, Цветов проснулся около шести, чтобы подобрать и изучить материалы для предстоящего дня. Эту рутину он и не любил, но и не ненавидел. Просто так сложилось. Пять лет назад. Или сколько уже прошло? Он тогда все копал и копал яму в Битцевском лесу.

* * *

Лопата ударилась о что-то твердое. Камень? Цветов выругался. Камни уже ему попадались: вытаскивать и поднимать их занимало много времени и сил. Иногда уходили целые дни, но он покорно этим занимался. Просто потому, что этот медитативный процесс – копать до какого-нибудь результата – привнес наконец спокойствие и смысл в его жизнь после увольнения. Валентина как-то у него спросила, не слишком ли он увлекся ямой и видениями, но