Сквозь лед и пламя - Андрей Владимирович Булычев

Армия двинулась в путь в ночь с 23 на 24 сентября. Суворов был вынужден оставить в Гларусе на милость французов около 1300 больных и раненых с письмом[22] на имя генерала Андрэ Массены, в котором фельдмаршал просил позаботиться о них, полагаясь на гуманизм противника. Авангард вели генералы Егоров и Михаил Андреевич Милорадович, следом шли войска Андрея Григорьевича Розенберга и Вилима Христофоровича Дерфельдена. Прикрывал отход русских войск арьергард Багратиона. Французы вели преследование до самого подъема. В течение дня арьергарду, чтобы сдержать врага и спасти всю армию от верного поражения, пришлось выдержать около двадцати атак. Наконец французы прекратили преследование, считая, что русским не нужны пули, их и так убьют ледяные, непроходимые в это время горы.

Впереди было самое страшное – перевал Паникс. Само это слово наводило ужас на бывалых воинов. Высота – две с половиной тысячи метров. Тропа, узкая, едва заметная, всё время вилась по самому краю пропасти, покрытая льдом и снегом. Ветер, срывавшийся с вершин, был ледяным и злым. Но нужно было идти, и люди брели, держась друг за друга, и каждый их шаг мог стать последним.

Капитан Грязев, служивший в армии Суворова, оставил в своих записках страшное свидетельство этого перехода: «В 4 часа пополуночи начали мы подниматься на гору, называемую Бинтнерсберг, каменистую, крутую, высокую и для перехода весьма трудную и опасную. Пройдя каменистую часть, переступили на покрытую снегом, а далее и выше – на ледяную, которая стояла в одних огромных слитках из нечистого и сорного льда. Взойдя с великою трудностию на сию поверхность, равняющуюся текущим в атмосфере облакам, почувствовали мы совсем другой воздух, стесняющий наше дыхание».

Егеря шли первыми. В головном дозоре следовала рота Осокина. Следом за ней авангардом батальон Дементьева. Отделение Горшкова шло в середине колонны. Лыков, шагавший за Горшковым, то и дело останавливался, подтягивая Кузьку, который оступался и скользил.

– Держись, паря, – хрипел Тихон, сам едва переставляя ноги. – Ещё немного и спуск начнётся.

– Дядька, а правда, что там, за перевалом, нас австрийцы с хлебом ждут? – спросил молодой, глотая колючий снег.

– Правда, – ответил Лыков. – Сам полковой интендант Александр Павлович про то сказывал. А уж он такое знает – чай, по его это части. Только бы дойти.

Волонтёры Пяткина шли в самом центре колонны вместе с комендантским взводом. Им, как лучшим стрелкам, было поручено охранять в случае нападения полковое знамя, но нападать было некому – французы остались далеко внизу.

Командир, шагавший с четырёхлинейкой за спиной, то и дело поглядывал на вершину, где снежные вихри кружились над самой седловиной.

– Игнат Пахомович, а что там, наверху, камень али снег? – спросил Кудряш.

– А кто ж его знает, – ответил тот. – Говорят, даже летом там ветер такой, что человека с ног сбивает. А в это время, может, и снег по пояс. Но мы всё одно пройдём.

– Пройдём, – повторил Кудряш и, поправив лямки мешка, прибавил шагу.

На середине подъёма дорога исчезла вовсе. Проводники-швейцарцы, нанятые ещё в Альтдорфе, вели войска по звериным тропам, по осыпям, по ледяным карнизам, где каждый шаг мог стать последним. Люди шли гуськом, держась за руки, и если кто-то падал, его подхватывали, ставили на ноги, толкали вперёд.

– Не отставать! – кричали офицеры. – Держаться друг за друга!

Самым страшным было то, что впереди ждал не менее трудный спуск. Тропа, покрытая льдом, вилась по отвесной стене, и каждый неверный шаг грозил гибелью. Лошадей и вьючных мулов, не способных пройти по этому карнизу, сталкивали в пропасть. Капитан Грязев писал: «Лошадей наших, не только со вьюками, но и простых, сводить было невозможно: их становили на самый край сей пропасти и сзади сталкивали в оную. Сие обстоятельство действительно зависело от случая: иные оставались безвредны, но многие ломали себе шеи и ноги и оставались тут без внимания со всем багажом своим. Другие падали еще на пути, или истощавшие от бескормицы, или разбивавшиеся ногами, или обрывались в стремнины без возврата».

Конный эскадрон Воронцова вёл коней в поводу. Когда дорога сузилась настолько, что идти можно было только по одному, капитан приказал:

– Держать накороток, за узду! Идём гуськом! Коней беречь!

Они шли, каждые несколько десятков шагов какая-нибудь из лошадей скользила, и егеря, наваливаясь на поводья, пытались удержать её на краю. Нескольких спасти не удалось – они сорвались вниз, увлекая за собой вьюки и ящики с патронами. Люди смотрели, как в бездну летят их лошади, их последние припасы, и молча шли дальше.

Южаков, шедший в середине колонны, увидел, как один из мулов, поскользнувшись, рухнул в пропасть, увлекая за собой часть разобранной гаубицы. Он перекрестился и отвернулся.

– Не гляди, Ваня, – сказал Горшков, шагавший рядом. – Не гляди, чего тут поделаешь.

– Гляжу, не гляжу, а орудию жалко, – ответил Южаков. – Из-под Чевы ведь с нами. Сколько их по горам протащили.

– Ничего, – ответил ефрейтор, – пушка не человек, наш генерал обещал такие же у себя сладить, как в Россию придём. Главное пройти, Ваня. Ничего.

На самой высокой точке перевала ветер был таким сильным, что людей едва не сбивало с ног. Снег, поднятый с камней, слепил глаза, и казалось, что сама природа восстала против русских солдат. Но они шли – гуськом, цепляясь за скалы, помогая друг другу. Суворов, до поры ехавший в середине колонны на казачьей лошади, слез и пошёл пешком, чтобы не обременять животное. Он шёл, опираясь на обломок пики, и то и дело подбадривал солдат.

– Ребята! – кричал он. – Ещё немного! Русские не сдаются! Мы везде пройдём!

– Не сдаёмся, батюшка! – отвечали ему из темноты. – Пройдём! Поскорей бы только, сил нет как замёрзли.

Лужин с отделением дозорных шёл самым первым. Он нёс свой завёрнутый в мешковину штуцер, так, чтобы пальцы не примёрзли к металлу.

Рядом с ним, тяжело дыша, плёлся Соловьёв.

– Фёдор Евграфович, – прохрипел он, – а что там, за этим перевалом?

– Иланц там, Ваня, – ответил фельдфебель. – Там австрийцы, говорят, с хлебом и мясом. И с тёплыми домами.

– Дойти бы, – выдохнул Соловьёв.

– Дойдём, куда же мы денемся, – ответил, вздохнув, Лужин. – Самое тяжкое место теперь пошло – седловина со снегом. Будем по очереди путь то́рить.

Двадцать шестого сентября уже в ночи русская армия наконец достигла вершины перевала и заночевала прямо в снегу, так как спуск в темноте грозил гибелью.

На седловину арьергард вытянулся уже в полночь. Ветер, срывавшийся с ледников, был ледяным и злым, он пронизывал насквозь, и люди, закутанные в шинели, падали прямо на снег и камни, не в силах идти дальше. Высота здесь была почти две с половиной тысячи метров, воздух, разреженный и холодный,