Дело чести - Андрей Владимирович Булычев

— На этой неделе надо поспешать, Алексей Петрович, — отозвался Лазарев. — Бочаров всю душу вынул: просит полосового и связного железа для плавильных печей, да на обточные станки доброго уклада надобно взять. Калужские купцы как раз уральские караваны приняли, надо успеть лучший разбор перехватить, пока цену не задрали, да по большой осенней воде на Песочную всё доставить. А перед ледоставом ещё надо всю тяжесть по Оке от Лихвинских пристаней утянуть. Как раз к тому времени и новое масло надавят, а может, и по сахару сподобятся, да и прочего сладят.

— Дельно, — кивнул Егоров. — А ну-ка, господа хорошие, прокатимся со мной на Жиздру? Поглядим, как там Гаврилова артель берег под грузовую пристань ровняет. Самое время проверить, пока солнце не село.

Они уселись в легкие дрожки Алексея. Генерал подобрал вожжи, и лошадь ходко пошла сухой луговой дорогой.

За прибрежным лозняком открылась Жиздра — широкая, по-вечернему затихшая, светившая посредине чистым, холодным отблеском заката.

У самого яра, где берег круто уходил в глубину, артель Гаврилы уже заканчивала дневную работу. Несколько мужиков лениво сбрасывали лопатами последнюю землю, ровняя мыс, а на примятой траве лежали заготовленные дубовые сваи.

От воды тянуло сыростью и близким ночным холодом. Алексей придержал лошадь, всматриваясь в очертания нового берега, и Гаврила, заметив хозяина, почтительно снял перед ним потный картуз.

Глава 6. Ветер перемен

Осень в Егорьевском в этот год выдалась на редкость затяжная, тихая и погодистая. Бабье лето ласково грело калужские поля до самого конца сентября, и всё в раскинувшемся огромном поместье требовало теперь неусыпного хозяйского присмотра.

Хлеба убрали еще в августе. Рожь и овёс стояли в высоких скирдах прямо у полей и на деревенских токах, а крестьяне, спасая зерно от грядущего ненастья, бережно «одели» верхушки сухой прошлогодней соломой, тщательно прочесав скаты граблями, чтобы ни одна капля дождевой влаги не проникла внутрь. Малую долю, на ближнюю потребу, свезли в снопах к амбарам самой усадьбы.

Молотили на всех поместных токах неделями. Лучшее зерно из общего намолота ссыпали в закрома на семена и для себя, а то, что похуже, шло на корм дворовому скоту и птице. Провеянный же избыток везли на мельницы — их в поместье было две, водяная на Малиновке и ветряная на взгорье. Мука уходила в губернские пекарни или закладывалась в сухие амбары на продажу.

Следом за хлебами, в прозрачные дни начала сентября, принялись за картофель. Мужики споро выворачивали из земли отяжелевшие кусты, а бабы и подростки шли следом, перекликаясь, по полю — руками выбирали облепленные суглинком клубни, собирая их в плетёные корзины. Крупный картофель отбирали на еду или для крахмальной мануфактуры, мелкий шёл на семена, а весь битый отдавали скотине. Ссыпали «едовой» в глубокие сухие ямы, переслаивая соломой, и сразу заваливали землёй, оберегая от будущих морозов.

Подсолнечник убрали в начале октября, когда тяжелые корзинки налились и потемнели. Их срезали, высушивали под навесами и потом молотили на чистых токах. На маслобойне семечки давили неделями — жмых шёл скоту, а густое, пахучее масло после фильтрования разливали в дубовые бочки и надежно закупоривали в подвалах.

Сахарная свёкла, как и в прошлые годы, вызрела к середине октября сочная и крупная. Её дружно выкопали до первых заморозков, обрезали зеленую ботву и отправили на завод, где выход сахара в этот раз превзошел все ожидания. Готовый сахарный песок сушили и ссыпали в рогожные мешки, а лучшую часть отливали в тяжелые светлые головы с небольшой желтинкой, которые потом бережно, ряд за рядом, укладывали в глубокие сусеки. Так же, как и масло, этот дорогой товар готовили теперь к отправке крупным оптом в Москву, Санкт-Петербург и на великую Макарьевскую ярмарку. Надобно было только дождаться хорошего, крепкого санного пути, чтобы пустить по первому зимнему накату тяжелые купеческие обозы.

Винокурня работала без остановки уже с сентября, но хлебное зерно в чаны не ссыпали — портить чистый хлеб Алексей Петрович почитал за грех. В дело пустили обильный избыток заморской культуры — кукурузы, что дала отменное золотое зерно на поместных полях, а следом за ней рекой пошла густая темная патока, остававшаяся от сахарного производства. Спирт гнали не для хмельной продажи в кабаки; высокий градус берегли для дела — часть, как и ранее, шла для переработки в парфюмерную ароматическую воду, а очищенный первач в опытной мануфактуре заливали в бадьи, смешивая его со скипидаром. Разлитый в уличные фонари, он горел ярким белым светом, освещая улицы деревень и многочисленные производства. Ту же смесь приспособили и для внутреннего освещения — в комнатных лампах, заменив дорогое конопляное масло и сальные свечи. Свет от этих новых ламп был ровнее и ярче, а горели они дольше, не чадя и не коптя, — на радость домашним и мастеровым.

Октябрь, порадовав в самом начале сухой погодой, наконец принёс дожди — затяжные, холодные. Дороги разом развезло глубокой грязью, и на Песочной стихла большая стройка. Подряженные для работ мужики разошлись по избам, плотники, заканчивая крыши, укрыли готовые срубы и цеховые помещения плотным тёсом. Кирпичники тоже полностью перебрались под кровли просторных обжигательных цехов: горны внутри этих построек не гасили ни на час, работа шла в тепле, и обожженный кирпич ровными штабелями рос под навесами, дожидаясь будущей весны.

Лазарев вернулся с Покровской ярмарки из Тамбова — той, что длится целую неделю, — довольный, с новыми заказами. Отряхиваясь от дождя в сенях, Иван Кузьмич только кряхтел:

— Ну и дороги, Алексей Петрович, вот уж развезло. Чуть коляску не оставили у самого Козельска, лошадей по самое брюхо затягивало. Хорошо, что управились с отправкой товара до ледостава. Никита, встречая, доложился, что пять последних барок вниз по Оке утянули. Теперь, вестимо, до середины мая водный путь ждать.

Ноябрь встал холодный, с порывистым ветром и снегом — редким, колючим, сначала тающим на чёрной земле. Крупа бессильно ложилась в глубокие, налитые дождями колеи, пока погода резко не переменилась: к концу месяца ударил сильный мороз, схвативший раскисшую почву намертво, и заводские пруды сразу покрылись тонким, иссиня-прозрачным льдом.

В поместье зажили по-зимнему: окна изб затянули слюдой и бычьими пузырями, кто побогаче, особенно из мастеровых, уже имел пусть и небольшие, но стеклянные оконца. Печи в усадьбе топили с утра до вечера, и в комнатах стоял густой, согретый дух жилого тепла и свежей выпечки.

Зимние вечера в Егорьевском текли медленно. В гостиной у жарко натопленной печи Катарина, Милица и Анна сидели за шитьём. В тишине