Дело чести - Андрей Владимирович Булычев

— Есть, — подтвердили присутствующие тут же Бочаров с Яковлевым. — Почитай, что и нет промахов, только одна из шести пуль мимо, да и то та, что в грудную.

— Ах ты, всё же промазал, — досадливо произнёс, шагая, Алексей. — Ну да, точно, поторопился, сам помню — поспешил скобу выжать. За ребятками гнался.

— Как вам ружья, ваше превосходительство? — полюбопытствовал Степан Ильич. — Полгода ведь эти до ума доводили, вроде всё то, про что вы говорили, учли.

— Хорошая винтовка, — Егоров погладил блестящий на солнце ствол. — Удобная, прикладистая, лёгкая, держать хорошо и целиться. Бьёт после выстрела в плечо слабо, пороховым дымом фронт не заслоняет, штык превосходный, и зарядка быстрей пошла.

— Это да-а, поработали, — протянул довольно старший оружейник. — Дольше всех нам ударный замок давался.

Ильич на ходу поправил висевшую на плече сумку с инструментом и, не дожидаясь расспросов, принялся увлечённо объяснять:

— Повозиться сильно пришлось, ваше превосходительство, зато теперь вода внутрь, к затравке, ни в жизнь не затечёт. Полку мы сделали глубокую, углом вовнутрь, ровно клинышек, да подняли её края повыше. Огниво на неё садится впритирку, будто поршень в цилиндр — зазоров совсем никаких не осталось. А чтобы капли, что по стволу во время дождя бегут, на порох не падали, мы вокруг полки специальные водоотводные желобки прорезали. Вся сырость теперь стороной обходит, затравка завсегда сухая.

Бочаров зашагал чуть быстрее, заглядывая генералу в лицо, и с гордостью добавил:

— Ну и сам курок, как вы и советовали, переиначили. Угол его падения изменили так, чтобы кремень не со всего маху по огниву плашмя лупил, ломаясь на куски, а шёл по нему плавно, как бы по касательной. Зажимные чуть губки подлиннее выковали, свинец внутрь потолще проложили. Теперь камень сидит намертво, искру даёт сытую, пушистую, а главное — не сбивается и не крошится, служит втрое дольше прежнего!

— Отлично, — кивнул Алексей. — Макарыч с Ваней уже докладывали, что три дня подряд, когда обложной дождь шёл, на мишенном поле грязь месили. Говорят — в любую непогоду винтовка будет работать. Ага, та-ак, ну в ростовой всё вроде довольно неплохо, — он остановился перед мишенью, осматривая пробоины. — Одна в центре, две тоже не сильно далеко, а вот эта вот вниз ушла, — потрогал он пальцем ровную дырочку. — Ладно, бедро у врага пробито, значит, всё равно не боец. Пойдём теперь к грудной. Макарыч, Ваня, как у вас?

— Да вроде все в цель, ваше превосходительство, — ответил за всех Дубков. — Но мы-то ведь цельными сутками ружья испытываем и пристреливаем, глаз и руку — так набили! Ежели ещё больше на заводе выработка будет, боюсь, не сможем успевать. Нам бы ещё парочку наших отставников полковых.

— Выработка большая будет, — подтвердил опасения ветерана Алексей. — Степан Ильич обещал скоро по два десятка четырёхлинеек в месяц отдавать, а там и ещё прибавит. Спишусь я с нашими полковыми офицерами, Макарыч, авось кто-то и будет из отборных стрелков или пионеров в отставку уходить, может, согласятся сюда приехать.

— Вот и ладно, — кивнул Дубков. — А то тут ведь не только отстрел вести, тут же и обихаживать все те, что на складах стоят, всё время нужно. Попробуй ружьё вовремя не смажь, оно и ржой покроется. А ребята согласятся, чего же не ехать, когда тут все свои.

— Да-а, а вот тут я промазал, — дойдя до своей грудной мишени, произнёс огорчённо Алексей. — И вторая правее, к самому плечу ушла. С годами зоркость, что ли, потерял?

— Да не-ет, это с непривычки, ваше превосходительство, — протянул Ковалёв. — Упора ведь не было, с колена-то оно не очень удобно палить, ежели не к чему ствол приложить.

— Ладно, ладно тебе успокаивать, — усмехнулся Алексей. — Нужно почаще с вами на мишенное поле выходить. Кто его знает — вдруг навык и пригодится когда? Ну что, Степан Ильич, не будешь сегодня свои мортирки испытывать? — повернулся он к Бочарову.

— Нет, — покачал тот головой. — Сырые они совсем, не доведённые до ума. На дюжину выстрелов один разрыв или вздутие ствола. Не хочу позориться, Алексей Петрович. Вот скоро новые заготовки из пушечной бронзы получим, поколдуем с внутренним казёнником, кованую вставку проверим, а там уж и на испытание отдадим.

Бочаров вздохнул, переместил инструментую сумку за спину и продолжил:

— Железо-то у нас отменное, грех жаловаться, да только форма орудия для навесного боя хитрая. Та камора, куда порох засыпается, узкая, а сама чаша под гранату — широкая. Вот в этом самом переходе газы пороховые и упираются, бьют со всей силы в стенки, и никакая толщина металла не спасает, если внутри малейшая раковина при отливке осталась. Да и винт казённый от такого давления со временем слабнет, резьбу напрочь срывает.

— Так я и говорю, что бронза пушечная этот резкий удар куда лучше стали выдержит, — подал голос шагавший рядом Яковлев, второй присутствующий оружейник. Он увлечённо взглянул на генерала, продолжая мерить шагами широкое поле: — Бронза она ведь вязкая, Алексей Петрович, она трещины не даёт, а скорее потянется и расширится чуток. А ежели мы в неё, прямо в самое дно каморы, ещё и кованую вставку впрессуем, ровно стальной стакан? Он тогда и газы намертво запрёт, и с донного винта всю нагрузку снимет. Тогда же мортирка любой усиленный заряд выдержит!

— Разумно, — Егоров задумчиво кивнул, одобряя инженерную мысль мастера. — Нам этот переносной гренадомёт позарез нужен, братцы. Представьте: засела вражеская пехота в лощине или за каменной стеной, прямым выстрелом их никак не взять. А мои расчеты ставят мортирки, или как там их ещё назвать — гренадомёты, на сошки, упирают пятку ложи в грунт, ловят угол к небу — и засыпают врага сверху трёхфунтовыми гранатами. Это же в корне всю тактику боя поменяет.

— Поменяет, коли до ума доведём, — согласился Бочаров, благосклонно взглянув на своего мастера. — С Ефремом спорить не буду, со стаканом кованым дело должно пойти. Как только заготовки прибудут, сразу зачертим, а потом в работу.

В первых числах августа сенокос уже отошёл. В полях, под сухим летним ветром, наливалась рожь — густая, тяжёлая, золотисто-зелёная, колыхалась ленивыми волнами. Стояли те особенные, знойные усадебные дни, когда воздух с утра до вечера стоит неподвижно, пахнет нагретой землёй, пылью и сладким, чуть увядающим духом скошенных лугов.

Алексей сидел у себя в кабинете, у раскрытого настежь окна. Оттуда тянуло сухим зноем — пахло пылью, полынью и разогретой за день землёй. На широком столе лежала развёрнутая карта Лихвинского уезда. Напротив, в глубоких креслах, сидели Лазарев и Кулгунин. Разговор шёл неспешный, деловой.

— Ну что, Олег Николаевич, ты,