Дело чести - Андрей Владимирович Булычев

остальным-то уж курьеры. Приказано пока — всем быть верными присяге новому императору, а более ничего не велено. Надобно вам к завтрашнему дню в Козельск, в приходской храм явиться, где батюшка и зачитает установленный Синодом текст, а вы уж затем и подпишете клятвенное обещание. Всё как положено, как и ранее, когда матушка-императрица преставилась. Царствие ей небесное, — и он истово перекрестился на образа. — Поеду я, ваше превосходительство, мне ещё за сегодня пять усадеб нужно проехать. Сами понимаете, служба не терпит — надобно непременно за сегодня всех успеть оповестить. Ну так ждём вас, ваше превосходительство…

— Буду, — коротко ответил Егоров. — Не смею вас задерживать, Сергей Ильич.

Зарубаев поклонился и, пятясь, вышел из кабинета. Алексей остался один. Подошёл к окну. На дворе, возле конюшен, стояла суматоха: дворовые, узнав о скором приезде исправника, уже шептались, собираясь кучками. Кто-то крестился, кто-то охаживал коня.

«Апоплексический удар», — звучали в голове слова исправника. Что-то в этой казенной, слишком уж гладкой фразе заставило Алексея внутренне содрогнуться. Та давняя, размытая и сильно придавленная событиями здешней жизни память вдруг глухо отозвалась изнутри, словно пробиваясь сквозь слой прожитых тут лет. Это прежнее знание не явилось отчетливой, совершенно сформулированной мыслью, нет — оно скорее обернулось мгновенным, леденящим предчувствием. В уме сами собой, точно со страниц когда-то читанных исторических книг, проступили чужие, вековые слова и страшные сцены заговора — Санкт-Петербург, утонувший в глухой полуночной черноте Михайловский замок. Промерзшие анфилады, где от сквозняков судорожно колыхались редкие свечи, пуская по стенам уродливые бегущие тени. Кучка подвыпивших господ, удар в висок тяжелой табакерки, затянутый на шее офицерский шарф… Все то, что в прежней его жизни было лишь сухой главой из учебника о дворцовых переворотах, теперь роковым образом сошлось в одну точку. Исправник еще только сбегал с крыльца, спеша перехватить поводья коня, а у Алексея уже не оставалось сомнений: государь убит, и убит подло, в результате заговора самых близких к трону людей.

Он вспомнил Палена. Вспомнил его крадущуюся походку, холодные глаза, тихий, вкрадчивый голос в карете. Тогда, на обратном пути с завода, граф говорил о странных временах, о недовольстве государем, о том, что «…в России скоро быть переменам, и к ним нужно быть готовым» и что патриоты ему, Алексею, доверяют, они его «помнят и ждут»… И как бы невзначай намекнул, — нет, Пален даже, пожалуй, не намекнул, а именно предложил — чтобы в нужный час он мог оказаться полезен, вместе со своими егерями. «В случае крайности, — именно так сказал Пален, — вы должны быть готовы защитить наследника». А ведь именно для этого граф и сам готов был посодействовать возвращению его к службе, но Алексей отказался. Твёрдо и без всяких колебаний. И вот теперь, когда пришла весть из Петербурга, всё окончательно встало на свои места. Был ли Пален в числе заговорщиков? Или он только знал, но не мешал? А может, и вовсе даже отстранился, ведь он и так был у самого трона? «Нет, — ответил сам себе Алексей, чувствуя, как холодеет внутри, — он не просто знал. Он сам готовил государю смерть, но ему нужна была опора, нужны были те, кого он звал „патриотами“ — люди, имеющие в армии верную силу и вес».

«…Эх вы, суворовская закваска… — явственно зазвучали в ушах прощальные слова графа. — Вы сейчас так много упустили, что потом станете непременно жалеть. Помяните мои слова… Вы будете непременно жалеть».

Вечером, когда зажгли свечи, Катарина, бледная, вошла в кабинет и тихо спросила:

— Что же теперь будет, Лёша?

— Будет, как бог даст, — ответил он, глядя в темное окно. — Могут призвать на службу. Начинается новое время и новое царствование, думаю — суворовских генералов сейчас обратно станут собирать и ставить в строй. Совсем скоро для них будет очень много работы.

Катарина молча подошла и приобняла за плечо. Перечить мужу она не думала, но мысль о новой неизбежной разлуке тревожила её.

Алексей обнял жену, чувствуя, как внутри все завязывается в тяжелый узел. Служить он был готов и службы не боялся, но его грызло иное. Роковое известие из Петербурга об «апоплексическом ударе» государя дошло в глушь пока до немногих, и те редкие люди безоговорочно принимали казенные слова на веру. И только Алексей один доподлинно знал, что за этой гладкой официальной ложью скрывается подлое и страшное — «цареубийство». И за этим страшным словом в сознании его тотчас возникло лицо Палена. Да и призовут ли его вообще? Зачем графу, который после заговора наверняка взял в столице всю силу, нужен в строю такой свидетель, как Егоров? Алексей слишком хорошо помнил тот разговор в карете. Для временщиков, севших у трона, он теперь — человек ненадежный и даже опасный. Он отказался от их посулов, и он не повязан с ними пролитой кровью, но зато знает о заговоре слишком много. От таких людей новая власть должна избавляться в первую очередь. И теперь Алексею предстояло решить, как вести себя, если вместо почетного рескрипта о службе из Петербурга пришлют тайный приказ об аресте или глухой опале.

Утром заложили крытый возок. По неровному, прибитому морозцем мартовскому насту Алексей Петрович выехал в Козельск.

Официальное приведение к присяге новому государю Александру Павловичу назначили в главном городском соборе. У самого входа толпились мелкопоместные дворяне и чиновники, а дальше, за оградой, жался простой люд. При появлении генеральского выезда толпа почтительно расступилась. Генерал Егоров хоть и числился в немилости у покойного императора, но мундира и наград лишен не был, а потому прибыл для принятия присяги при полном параде. В притворе он скинул тяжелую медвежью шубу, оставшись в военном мундире. Через левое плечо шла широкая пламенная лента ордена Святого Александра Невского, а на груди сияли орденские звезды и кресты. В самом храме, среди мерцания свечей и кадильного дыма, Алексея, как высшего по рангу, пропустили вперед, к самому амвону.

Перед аналоем, на котором лежали Евангелие, крест и текст печатного манифеста, соборный протоиерей читал слова клятвы. Алексей слушал ровный, гулкий голос священника, повторял за ним фразы верности новому императору и поцеловал крест. В эту минуту смутное, тяжелое облако набежало на его душу: он, старый солдат, привыкший чтить присягу как святыню, теперь безмолвно делил ее с тайной цареубийства, и это скрытое знание жгло его изнутри, лишая обряд привычной торжественности.

После окончания службы, когда дворянство двинулось к выходу, его догнал уездный предводитель.

— Ох, ваше превосходительство, радость-то какая, — заискивающе зашептал Горбунов, семеня рядом и преданно заглядывая в глаза. —