Дело чести - Андрей Владимирович Булычев

— Не переживай, Кузьмич, будем скупать пока в окрестностях нашу, грубую, — поддержал Алексея Кулгунин. — Лихвинские и Козельские уезды её в Калугу сотнями пудов свозят, девать некуда. Да и из Сухиничей с Белёвом мужики за копейки отдают, лишь бы сбыть. Под крышу станы поставим и ткацкую мануфактуру учредим — вот и будет дело. Будем пока простое, грубое сукно для простого люда ткать. Оно сейчас тоже в цене. На нём навык наработаем, а там, глядишь, мериносов разведём, и для господской одёжи мягкая ткань будет.

Егоров вдруг прищурился, глядя на Лазарева, и постучал пальцем по столу:

— Стой-ка, Кузьмич. Ты сказал, что заморские ткацкие станы прибрал. А пряжу-то саму мы где брать будем? Нешто опять у баб по деревням с ручными веретенами собирать? Так они нам на такую прорву в жизнь не напрядут, наплачемся мы с этой домашней пряжей!

— Эк, батюшка-генерал, за кого ты меня держишь! — обиженно, но с довольной усмешкой протянул Лазарев. — Чтобы я, да выгоду наполовину упустил? Не изволь беспокоиться. Я к тем ткацким станам ещё и два английских прядильных механических станка выторговал! Самого нового манеру, на много веретён сразу.

Алексей от удивления даже подался вперед, и лицо его расплылось в широкой улыбке:

— Вот это по-нашему! Значит, полный фабричный оборот умыслил? Сами прядем, сами ткём, ни от кого не зависим! Своя пряжа, и своё сукно выйдет. Ай да Кузьмич, ай да голова! На такой мануфактуре мы всю губернию оденем да обошьём, а потом, глядишь, и на казённый заказ выйдем! И механикам нашим те станы покажем.

— Ну так, — довольно крякнул купец, — могё-ём.

— Ну а как полк, как кадеты наши? — спросил Алексей, подаваясь вперед. — Видал Колю с Егоркой?

— Всех повидал, батюшка Алексей Петрович, — ответил Лазарев, усаживаясь глубже в просторное кресло. — Сперва на Семёновскую площадь, к полковым казармам завернул, а там Сергей Владимирович как раз. Уж как он обрадовался! Переговорили с ним, с глазу на глаз. Кланяться всем велел нижайше. Про полк, про службу нынешнюю поведал. Скучают, говорит, все без нашего генерала. Рачинский-то, гатчинец этот, что на полк поставлен, совсем покою не даёт — экзерциции с утра до ночи, пудра, косы прусские, шаг журавлиный. Старым офицерам нашим и егерям каково? С души воротит от фрунта немецкого, а терпят. Одна надежда на князя Петра Ивановича Багратиона, его ведь, знаете, шефом над полком определили. Тот Рачинского ладно осаживает: то на смотре при всех выговор влепит, то на учениях одёрнет. Егеря князю радуются, в рот ему смотрят.

— А про Вьюгова что слышно? — глухо подал голос сидевший у окна Кулгунин.

— Вьюгов… — Лазарев прискорбно покачал головой. — Рассказывали о таком, это который мины ладил и всем оружием в полку заведовал. Говорят — разжалован. В солдаты его определили, в гарнизонный батальон. Да что говорить — ладно жив остался, и на том создателю хвала, в наше-то время. А то ведь измену, покушение на государя приписывали. Там ведь такое дело — в Царском селе большие маневры проходили, и на них сам государь с большой свитой…

— О Вьюгове мы и сами тут наслышаны, — прервал его Алексей. — К нам ведь, пока тебя не было, сам граф Пален наезжал. Да-да, лично Пётр Алексеевич, военный губернатор столицы, с высочайшей инспекцией. Вот он и рассказал.

Лазарев от неожиданности даже привстал, уперевшись ладонями в подлокотник:

— Пален?! Сам граф? Помилуйте, Алексей Петрович, что же первому человеку в Петербурге в наших палестинах понадобилось?

— Да дело известное, — сухо усмехнулся Егоров. — В склады и цеха заглядывал, все фузеи пересчитал. Похвалил, грех таить. Признал, что ружейная поставка в казну нами не просто исполнена, а ещё и с верхом, и что железо калужское тульскому ничем не уступит. Отобедать предлагали, так он отказался, отбыл сразу в Козельск.

— Странно, — Лазарев задумчиво потеребил окладистую бороду. — Ой, неспроста этот приезд, батюшка. Такой важный господин, государю ближний советчик, и вдруг в нашу глушь, по сугробам… Как бы не к добру такое, а то ведь в столице такие тучи сейчас ходят, а он чтобы просто ружья пересчитать.

— Может, и неспроста, — уклончиво ответил Алексей, не желая при соратниках бередить опасные мысли. — Да только нам-то что? Наше дело — труды усадебные да заводы. А дальше Бог управит и рассудит. Ты мне лучше о кадетах наших скажи, как они.

Иван Кузьмич просиял, полез за пазуху и с торжественным видом извлек увесистый пакет, запечатанный бурым сургучом.

— А кадеты наши — орлы! — заявил он с гордостью. — Вымахали — не узнать, в плечах раздались. Мундиры им новые только-только выдали, темно-зеленые с пунцовым воротником, чистый глаз! Наставники корпусные не нахвалятся, говорят, что в науках первые, а я им по золотому червончику для вспоможения, так они на целый час нас с ребятками оставили. Поговорили по душам, всё о себе они рассказали, гостинцы им передал, письмецо ваше, а время было — так и они отписали сразу ответ. Вот, извольте принять, тут вот в общем пакете всё положено, и от Гусева нашего к жене, и вам от него же, батюшка-генерал, и от наших сорванцов. Колька-то с Егоркой сами гусиными перьями выводили. Ох и быстро же строчки кладут, не хуже канцелярского писаря!

Алексей бережно взял в руки увесистый пакет. Он тихо вздохнул и положил его на край дубового стола.

— Спасибо, Иван Кузьмич. Сейчас за общим столом от мальчишек и прочтём. Сергея письмо Милице отдадим, а потом что он мне писал — сам прочитаю.

Послышался звук шагов, и в открытую дверь заглянула Катарина:

— Господа, полно вам о делах, всё остынет. К столу просим.

— И то верно, пойдёмте, — Алексей поднялся из кресла. — За обедом и остальные новости доскажешь, Кузьмич.

В большой столовой было тепло и пахло тем особым, чистым праздничным духом, какой бывает в домах только накануне Рождества. На белой, жёсткой от крахмала скатерти, меж оплывающих жёлтых свечей, уже темнело глубокое блюдо с сочивом. Стол стоял строго постный, монастырский — в этот последний, самый тяжёлый день говения в имении блюли устав неколебимо. Весь сытный скоромный оборот, с запечёнными гусями и окороками, томился до завтра в усадебных печах, а хмельные наливки ждали своего часа в холодных подвалах, пока не отблаговестят к праздничной обедне.

За высокими, заиндевевшими по углам окнами господского дома начало смеркаться, и в этой синеве тихо, ходко валил густой рождественский снег.

Глава 4. Апоплексический удар

Январь и февраль одна тысяча восемьсот первого года прошли в Егорьевском