Дело чести - Андрей Владимирович Булычев

егерей своих наставьте на нужный путь. Не для бунта, нет. Для того, чтобы в час перемен не пролилась бы лишняя кровь. Чтобы нашёлся надёжный кулак, который удержал бы порядок и не допустил кровопролития… Что ж, Алексей Петрович, я сказал всё, теперь слово за вами, — произнёс он негромко, и в голосе его послышалось затаённое напряжение.

Егоров долго молчал, обдумывая ответ, потом заговорил, глядя прямо перед собой, на заиндевевшее глухое стекло.

— Благодарствую за доверие, ваше сиятельство. Ценю. Вы судите по собственному разумению… и для блага России, как оно вам видится. Но я, понимаете, присягал…

— Присягали? — Пален едва заметно усмехнулся уголком губ. — Вы отставлены от службы, генерал. Павел самолично лишил вас этого чина и полка. Какая же ныне присяга?

— Военная, — твёрдо ответил Алексей. — И не только она. Я присягал государю Всероссийскому ещё и как его верноподданный, и нарушить присягу не могу. Будь даже и лишён чина, сослан в эту глушь, безвинно обижен и оклеветан. Честь, ваше сиятельство, она высочайшим указом не даруется и им же отнята быть не может.

Пален долго смотрел на него, не отводя тяжёлого взгляда. Потом медленно, разочарованно покачал головой.

— Напрасно, очень напрасно вы так, Алексей Петрович. Гордыня ваша — великая ошибка. Такой случай, какой я вам ныне в руки вкладываю, более не представится вам никогда. Вы понимаете это?

— Понимаю, — глухо произнёс Егоров. — И всё же — нет.

— А ведь сейчас вы ставите под удар не только меня, — граф опасно сузил глаза, и в мягком голосе его явственно проступил лёд. — Я открылся вам до конца, а вы…

— Можете быть совершенно покойны, ваше сиятельство, — перебил Алексей спокойно, с непоколебимым достоинством. — О нашем разговоре не узнает ни одна живая душа. Никогда. Даю вам в том слово чести. Или вы имеете повод сомневаться в нём?

Пален молча пристально всматривался в бледное лицо собеседника. Потом чуть заметно невесело усмехнулся.

— В вашем слове, Алексей Петрович, я как раз не сомневаюсь. Эх, генерал… — Он раздосадованно махнул рукой. — Уж эта мне суворовская закваска. Ни сломать вас, ни согнуть. Что ж, пусть будет как будет, но вы сейчас так много упустили, что потом будете непременно жалеть. И ещё не раз помянете мои слова…

Экипаж замедлил ход и остановился у раскрытых настежь усадебных ворот. Пален, не отворачиваясь, глядел на Егорова в упор — тем же холодным, проницательным взглядом, только теперь в нём не было угрозы, а была какая-то усталая, почти сожалеющая отстранённость.

— Что ж, Алексей Петрович, — сказал он тихо. — Не обессудьте, что не разделил вашего гостеприимства — долг службы торопит. Государю императору будет донесено о примерном порядке на вашем заводе. Сделайте одолжение, засвидетельствуйте мое глубокое почтение супруге вашей.

— Премного благодарен, ваше сиятельство, — ответил Егоров, выходя на снег и склоняя голову в глубоком поклоне. — В добрый час вам, граф, и храни вас Бог.

Пален едва заметно наклонил голову, дверца захлопнулась, и возок тронулся, взбивая снежную пыль. Конвой, нахлобучив шапки, окружил экипаж. Скоро он скрылся за поворотом, и только издали доносился переливчатый звон колокольчика.

Алексей стоял у ворот, глядя вслед. «Пусть будет как будет», — повторил он про себя и вздохнул. На душе было тяжело и смутно.

После тесного, пропитанного запахом дорогого табака замкнутого пространства кареты ему пахнуло в лицо ледяным воздухом родных полей — чистым, колючим, до боли знакомым.

— Батюшка! Алексей Петрович! Алёша!

Он обернулся. От крыльца бежали по снегу домашние. Катарина — впереди, за ней Вовка и Алёшка, следом Олег и Анна. Милица, на ходу запахивая шаль, придерживала Йовану.

— Простудитесь! Ну вы чего?! — крикнул им Алексей и, махнув рукой, шагнул навстречу. Катарина, запыхавшись, подбежала и первая схватила его за руку:

— Алёша, а мы думали… а вдруг!..

— Ну что вы, что вы, — он обнял жену, прижал к себе мальчишек. — Очень даже милый, добрейшей души человек. Посмотрел наш завод, все ружья пересчитал и потом похвалил. Обещал доложить самому государю о примерном порядке в хозяйстве.

— А чего же в дом не зашёл? — спросила Йована, подходя ближе. — Мы уж заждались, стол накрыли, на крыльцо выбегали слушать…

— Дела у него, матушка, дела. — Алексей погладил её по морщинистой руке. — Спешит сильно, боится дотемна в Козельск не поспеть. Пойдёмте в дом. Холодно.

Он повёл их к крыльцу, одной рукой обнимая жену, другой держа за шиворот расшалившегося Вовку. Катарина всё поглядывала на него искоса с тревогой, но молчала — знала, что расспрашивать сейчас не время.

В доме было тепло, пахло свежеиспечённым хлебом и чистым, сладковатым дымком от берёзовых дров. У большого стола суетилась Глашка, расставляя тарелки.

— Матушка Катерина, может, щи доставать и наливать? — спросила она хозяйку. — А то ведь ждала всё, вдруг простынут, в печи их держала.

— Доставай, Глафира, — кивнула та. — Ужинать будем. Так. Умылись — и все за стол!

Алексей, скинув шинель, ополоснул руки в рукомойнике и, обтерев их льняным полотенцем, сел на своё место. Он был дома, но на душе по-прежнему было смутно. «Пусть будет как будет», — всплыло в голове произнесённое графом. Ну что ж, его совесть чиста, он свой выбор сделал, а дальше — «пусть будет как будет».

Глава 3. Столичные вести

За день до светлого праздника Рождества из Санкт-Петербурга возвратился Лазарев.

— Поспел-таки, — обнимаясь с Алексеем, сказал довольный Кузьмич. — Ох и снегу же в эту зиму намело, проезжать непросто, хотя с другой стороны — все ямы прикрыло.

— Это ещё февральские вьюги не закружили! — воскликнул Кулгунин. — Представляешь, что через пару месяцев будет?

— Это да-а, — тот сокрушённо покачал головой. — А у меня ведь ряд с ломовыми. Сговорился, что ещё до Сретения Господнего все выкупленные станки на своих розвальнях санным путём дотянут. А чего же нам — водный ждать? Баржами уже всякое другое железо и мериносов этих заморских завезём. Идите ко мне, мои дорогие, — Кузьмич обнял крутящуюся рядом детвору. — Я же вам гостинцев, игрушек для забавы навёз! Это тебе, Вовка, — подал он перевязанную голубой лентой коробку. — Здесь солдатики оловянные, и даже кони и пушечки есть. Хотел такие?

— Да-а, дедушка Ваня! — воскликнул тот в восторге. — Ура-а! У меня теперь свой полк будет!

— А это тебе, краса-девица, — Иван вынул из мешка одетую в бархат и шёлк куклу и подал игрушку Софии. — А где же самый маленький? Держи, Лёшенька, — тебе вот сабелька и фузейка. Ружьё щёлкает замком, как настоящее, и даже кремень искру выбивает! В «немецком магазине» на Невском всё куплено. И чего же там