Дело чести - Андрей Владимирович Булычев

только нет! Мне старику и самому интересно было. Кстати, Алексей Петрович, вот ведь ещё чем можно заняться. Игрушки-то завсегда спросом пользуются — пока я приглядывался, при мне трое закупились. Такой доход может дело принести! Иной ведь себя обделит, а уж детей-то — грех.

— Ты всё о доходе, о спросе думаешь, Иван Кузьмич, — рассмеялся Егоров. — Ну никак не можешь без этого.

— Это да, что есть, то есть, — усмехнулся Лазарев. — С того, небось, и в первую гильдию перешёл, а это вам не хухры-мухры, батюшка-генерал. А так только бы лавку держать да медяки считать. А вот вам, простите великодушно, подарочки уже завтра, на само Рождество будут, — развёл он руками, оглядывая встречающих взрослых. — Потому как ежели их сейчас подарить, так на праздник оно ведь вовсе не интересно будет. Так что обождите маленько. Ну а детям сразу грех не отдариться.

— Да ты же для нас сам как подарок, Иван Кузьмич! — отмахнулась Катарина. — Обожди немного, скоро на стол соберём.

— Так я сытый, меня дома потчевали, — попробовал было отговориться тот.

— Ничего не знаю, — покачала головой хозяйка, — а всё же уважить придётся.

— Так, может, мы пока в кабинет? — спросил Алексей. — Ну а чего тут будем вам мешаться. А как накроете — позовёте?

— Ладно, ладно, — махнула рукой Катарина. — Идите, посекретничайте. Полчасика у вас есть.

— Ну рассказывай, Иван Кузьмич, как там в столице? — когда мужчины уединились, произнёс Алексей. — Кого из наших видел? Что интересного слышал? А то ведь до этой глуши пока новость окольными путями доберётся, она уже давно с бородой.

— В столице как в столице, — Лазарев пожал плечами, устраиваясь поудобнее в кресле. — Оно и привычное, и всякого странного нынче развелось, слушать — не переслушать.

— Ну давай уже, не томи, — поторопил Кулгунин. — Мы тут как в берлоге.

— Ой, Олег Николаевич, всего понамешано. — Лазарев понизил голос и оглянулся на дверь. — Главная беда оттого, что император наш Павел Петрович нынче, говорят, совсем не в себе. Со всеми он в европах перессорился, а с англичанами так и вообще вдрызг разругался. Да так, что товары ихние в портовых складах да в лавках опечатали. Сказывают, подписал указ, чтобы никому из них вообще долги не платить! А до того — и книги иностранные запретил, и моду французскую — под корень. Теперь, бают, по Невскому пройти страшно: за воротник не той ширины под караул взять могут. А то сказывают, штабс-капитана одного, Кирпичникова вроде, за резкие слова о голштинском ордене Святой Анны тысячью палок наказали.

— Строг, — согласно кивнул Егоров. — Тысяча палок для офицера, да ещё быть битым солдатами…

— Строг, да не в том беда, — продолжал Кузьмич. — Беда-то в том, что вокруг государя, прости господи, вечно всё измышления какие-то, горячечные. То он за мальтийский орден с французами воюет, и Великим магистром себя нарекает. Полки и целые эскадры в дальние походы шлёт. А теперь молвят, будто и папу римского прошедшим летом, когда французы Альпы перешли и в самую Италию вступили, пригласил в Россию переселиться, и убежище ему от Бонапарта предложил. Как же так — вроде православный государь, и вдруг к католическому первосвященнику с такой вот заботой? Я, признаться, сам не знаю, что и думать. А потом, глядишь, а он уже и мириться с этим самым Бонапартом вздумал да казаков походом куда-то в Азию против английских колоний повелел снаряжать. Наследников отодвинул, принца заморского Вюртермергского какого-то приблизил. И чего только в голову не придёт. Блажной он, одним словом, истинно говорю — сам не знает, что творит. Народ в столице ропщет. В войсках, поговаривают, зубами скрипят от его муштры да прусских порядков. Кругом одно недовольство. Если уж и господ офицеров ни за что шпицрутенами в кровь полосуют да чести лишают, и лучших генералов из войска гонят — чего дальше ждать? Долго ли оно так протянется? Уж на что у нас набожный люд, а и тот шепчется: не к добру всё это, не доведет дурь царёва до блага…

— Ты бы, Иван Кузьмич, речи такие поосторожнее вёл, — Алексей нахмурился, косясь на дверь. — За такие разговоры и спросить могут.

— Да кто ж услышит-то? Тут свои, — отмахнулся Лазарев. — Хотя твоя правда, батюшка-генерал, ну её, политику эту, от греха подальше… Я к тому ещё веду, что разумному купцу нынче — раздолье. Из-за этого разрыва с Англией, сами понимаете, дыры в торговле образовались — весь тот товар, что мы сами делаем, хорошо эдак в цене подскочил. Наши-то заводы теперь золотые, Алексей Петрович. И железо всякое, и ароматическую воду, и крахмал с маслом, а уж про сахар и говорить нечего — всё расхватывают, не глядя. Завоза-то колониальных, английских товаров и вовсе теперь нет, а чем восполнить? Ещё бы с сукном поспешили, кто бы знал, что так будет, — давно бы овец завезли и под крышей ткацкие станы поставили.

— Это ты хорошо приметил, Кузьмич, — задумчиво произнёс Егоров. — Вот и я говорю. В политике-то государь, может, и блажной, и горячий, а для производств своих, для коммерции, сам Бог велит в оба глаза смотреть. Ежели всё так и дальше пойдёт, мы не просто без рубахи не останемся, а ещё и прочно на ноги встанем. В самую силу войдем, без всякой оглядки на чужеземцев. Своё начнём в стране развивать.

— Истинно так, Алексей Петрович, истинно так! — живо подхватил Лазарев, придвигаясь ближе к столу. — Оттого я и торопился так. Зима-то не вечная, хороший санный путь упускать никак нельзя. Потом только к лету, по окружному водному пути баржей тянуть. Я уж и с обозным старостой сговорился: помимо англицких станков для оружейного завода повезут на ломовых санях ещё и несколько ткацких. По удобному случаю за них сторговался, пока все склады не опечатали. Как раз всё то, что от выручки за сахар получил, на них и пустил. Не заругаешь, батюшка-генерал, что без твоего совета? Больше-то ведь по случаю такие не прикупишь.

— Вот что значит хваткий купец, всё правильно сделал, — усмехнувшись, произнёс Алексей. — За такое дело только дурак журить станет. У тебя, Кузьмич, на выгоду нюх как у борзой. Пока другие купцы в Питере по трактирам чаи гоняют да вздыхают, ты уже и заморские ткацкие станы к рукам прибрал. Второго такого случая и впрямь не дождёшься — англичанин носа в наши порты теперь долго не сунет.

— Уф, ну и хорошо, — Лазарев облегчённо вздохнул, — а то ведь боялся. Это пока у нас своё поголовье заморских овец разведётся да тонкую шерсть нагуляет —