Дело чести - Андрей Владимирович Булычев

Пален остановился у дверцы дожидавшейся его кареты, обернулся и посмотрел на генерала своим холодным, проницательным взглядом. На губах его промелькнула едва заметная светская улыбка.

— Заманчиво, Алексей Петрович, весьма заманчиво, — тихо, но веско произнёс граф. — Охоту я люблю. Но времена нынче, сами знаете, суровые, пригляд за всеми строгий. Вот снимете с себя прежние недоразумения, восстановитесь в правах как положено, вернёте высочайшее расположение… Вот тогда и на волка с вами пойдём, и вина ваши французские с наливками откушаем. А пока — не обессудьте. Проедем лучше в моей, — кивнул он на открытую дверку, — там и поговорим.

Карета тронулась. Конвой, нахлобучив шапки, развернул коней и пошёл по сторонам, взбивая снег. Пален, откинувшись в угол, прикрыл глаза. Какое-то время ехали молча, только слышалось, как скрипят полозья да звенит под дугой колокольчик.

— Устал я, Алексей Петрович, — сказал вдруг граф, не открывая глаз. — Не от дороги. От всего.

Алексей молчал, ожидая.

— Странные времена, — продолжал Пален. — Имя Суворова запретили. С Англией поссорились, а с Францией миримся. Бонапарта величаем, а он, между прочим, республику задушил и корону примеряет. Кровь лучших людей своей страны льёт. Государя нашего это почему-то не смущает. — Он помолчал, потом открыл глаза и посмотрел на Егорова в упор. — Вы, генерал, человек военный. Скажите: что есть армия без военного толку? Так, толпа, сброд. Верно? А толк ведь даёт надёжное управление и устав. Но когда устав начинают ставить выше всякого здравого смысла, когда за пудру и косу казнят, а за боевую выучку — и вовсе нет спроса… Что тогда?

— Тогда армия превращается в кукольный театр, — ответил Алексей.

— Вот именно. — Пален усмехнулся краем губ. — В кукольный театр, где кукловод один. И дёргает за ниточки, как ему вздумается. — Он помолчал ещё, давая словам осесть. — Вам, Алексей Петрович, не привыкать. Вы уже однажды крепко пострадали, а если считать этот случай — так и дважды. За дело, за правду, за то, что не захотели гнуться перед формулярной глупостью и бездушьем. А сколько ещё таких, как вы, по всей России? Лучшие люди гниют в глухих поместьях, сидят под надзором, а могли бы приносить пользу.

— Я на государя не в обиде, — сухо сказал Егоров. — Служба — не сладкий пряник.

— Знаю, — Пален кивнул. — И ценю. Вы — солдат. А солдатское дело — Отечество защищать, не думая о себе. Что, если я скажу, что Отечество в опасности? Не от французов, нет. От своих. От тех, кто у кормила, но не ведает, что творит. От того, кто в каждом видит изменника и губит лучшее, не разбирая.

Алексей молчал. В карете стало тихо, только снег шуршал под полозьями.

— Кстати о Вьюгове… — Пален словно очнулся от своих мыслей. — Он ведь сейчас не кандалами на этапе звенит и не в арестном подвале чахнет. Определён в гарнизонные роты, в солдаты, у меня. Князь Багратион за него просил, ну а я уж исходатайствовал в удобный момент. Государь, сами понимаете, был в гневе, но гнев гневом, а Вьюгов — офицер толковый. Таких на каторгу гнать — только державе вредить. — Он сделал паузу, давая Егорову осознать услышанное, и добавил с лёгкой, едва заметной усмешкой: — Жив ваш любимчик, одним словом. А могло быть иначе. Замолвить слово перед разгневанным императором — это, знаете ли, не тульский пряник купить. Но мы с Петром Ивановичем тут сообща постарались… — Он не закончил фразу, только чуть приподнял бровь, давая понять, что услуга оказана и её следует ценить.

— Благодарю, ваше сиятельство, — тихо произнёс Алексей.

— Пустое, — Пален отмахнулся и, подавшись вперёд, заговорил тише, почти шёпотом: — Я вообще много кому помогаю. Потому что вижу — достойным людям глотку перегрызают, а я в стороне стоять не привык. Государь болен, Алексей Петрович. Болен подозрениями… Ему всюду мерещится заговор, измена. А чем больше он гонит призраков, тем ближе они становятся. Сами понимаете — доведи человека до крайности, он и впрямь задумает недоброе.

— К чему вы клоните, ваше сиятельство? — прямо спросил Егоров.

— К тому, что в России скоро быть переменам. — Пален, сцепив пальцы, вновь откинулся на спинку. — И к ним, генерал, надо быть готовым. А ещё, я про то, что кто-то должен в нужный час подставить плечо тем, кто возьмётся спасать Отечество. Это нужно не для себя, это нужно для страны, чтобы всё не рухнуло. Вы, как я знаю, человек дела. Ваши егеря — воины, каких поискать. Патриоты… — Граф выговорил это запретное слово вкрадчиво, весомо. — Патриоты вам доверяют, они вас помнят и ждут.

— Меня ждут? — переспросил Алексей. — И кто же?

Пален посмотрел на него долгим, тяжёлым взглядом.

— Те, кто устал от страха. Те, кто помнит, что служат России, а не гатчинскому плацу. Те, кто хочет, чтобы страна вздохнула свободно. — Он помолчал, потом заговорил тише, почти по-свойски: — Вы знаете законного наследника. Александр Павлович — человек просвещённый, воспитанный великой Екатериной. Он не станет… — Пален подыскал нужное слово, — …не станет править страной «по плацу». Он не тиран. Он слышал Лагарпа, он знает, что такое закон и честь. Ему, сами понимаете, не терпится вдохнуть в Россию новый воздух. Только вот… — Граф развёл руками. — Пока дышится иным.

Пален отвернулся к окну, глядя на мелькающие сугробы.

— Вы, Алексей Петрович, сейчас в опале, — продолжил он после довольно продолжительной паузы. — Далеко от столицы, от своего полка. А могли бы быть там, где решаются судьбы. Я, знаете ли, имею возможность замолвить за вас слово перед Павлом. Не сразу, конечно, а исподволь, деликатно. Могу объяснить ему, что вы нужны престолу и что ваш опыт бесценен. Император гневлив да отходчив — со временем, глядишь, и сменит свой гнев на милость. А тогда и ваш полк, — а ведь он, по своей сути, ваш, именно вы его создавали, — снова окажется в надёжных руках. Не у гатчинца Рачинского, а у того, кто водил егерей у Дуная и через Альпы, прошёл с ним столько битв и не посрамил русского имени. Да и Вьюгова этого, и вашего друга Милорадовича можно будет тоже к службе вернуть. И многих других, кто незаслуженно пострадал… Я не призываю вас к мятежу, — добавил он тише, почти доверительно. — Боже упаси. Я прошу только об одном: когда придёт время, а оно придёт, — будьте с теми, кто желает России добра. И