Дело чести - Андрей Владимирович Булычев

В двадцатых числах октября, когда с деревьев окончательно опал багряный лист, крестьяне дружно завершили уборку свёклы — выкопали корнеплоды, обрезали жухлую ботву и свезли всё к сахарному заводу. Сахароварение в этот сезон принесло отличный доход: свёкла вышла сладкая, и вскоре заводские закрома заполнились светло-жёлтым песком и плотными рядами выбеленных сахарных голов.

Лазарев, осматривая эти богатые запасы, довольно потирал руки.

— Наш сахар нынче в цене, Алексей Петрович, — приговаривал он. — Распробовал народ, просит ещё. С таким товаром и на столичных оптовых рынках стыдно не будет. Вот заложим фундамент под стекольный завод, отстроимся, и если ещё какую скорую стройку не задумаешь — и вовсе тогда на ноги прочно встанем.

Производства работали чётко, от темна до темна, как один отлаженный механизм. На оружейном заводе во всех его многочисленных цехах кипела работа: слышался мерный лязг металла, глухой скрежет стальных резцов, обтачивающих стволы, гулкие удары тяжёлого молота, свист точил со свёрлами и скрип тяжелых деревянных воротов. Активно работал и механический завод, где наладили выпуск самой разнообразной мирной продукции.

Бочаров, закопчённый, усталый, но довольный, докладывал генералу:

— Казённый военный заказ идёт строго в срок, ваше превосходительство, и даже более того — к зиме полтысячи пехотных фузей сверх уговора сможем сдать для казны. Да и с партикулярными ружьями заладилось — мастера изготовили их на полсотни больше прежнего.

— Хорошо, молодцы, Степан Ильич, — хвалил его Алексей. — Передай людям, что, как и уговаривались, за каждое лишнее ружьё — по рублю премиальных полагается.

Молва о бьющей без промаха, ладной егорьевской кремнёвке улетела далеко за пределы Калуги, и теперь даже помещики-охотники из соседних губерний нарочно присылали своих людей за партикулярным оружием. Секрет этого небывалого успеха крылся не только в выверенных стволах, но и в руках пришлого умельца — обрусевшего немца, которого за большие деньги хитростью переманили с казенного тульского завода. Его предки еще при Петре ставили клейма на государевы фузеи, а сам он вдохнул в тяжелое калужское железо изящество истинного искусства. Под его началом даже самые простые, ходовые ружья для продажи стали украшаться ладной чешуйчатой сеткой на ложе и строгой гравировкой в благородном классическом вкусе. Оружие выходило не только надежным, но и на редкость приметным, заставляя завидовать каждого на охоте.

Для самых же взыскательных и чиновных гостей в генеральской оружейной, бережно обернутые в мягкое сукно, покоились два особых, подносных экземпляра. Первое ружье, названное мастером «Лесным», щеголяло ложей из темного комлевого ореха с тончайшей резьбой в виде дубовых ветвей и живой гравированной сценой охоты на волка. Второе было сработано в строгом офицерском стиле: ложу для него вырезали из редкого светлого капа с причудливым, похожим на мрамор узором, а ствол сиял благородным фиалковым отливом глубокого синения. На этом тёмном металле горели изящные золотые насечки, замочная доска была гладко отполирована до зеркального блеска, а спусковую скобу украшали знаменитые тульские «стальные бриллианты» — огранённые вручную капли стали, ловившие свет мириадами искр. Эти шедевры ждали своего часа, способные одним своим видом составить славу усадьбы в самой столице.

В ноябре Лазарев собрался в Петербург. Поездка эта была важной и преследовала большие цели. Хваткий купец ехал выкупить и тайно переправить на свой завод выписанные по секрету из Англии передовые станки — сверлильные и ствольно-нарезные. Созданные по строгим стандартам английской оружейной школы, они обеспечивали высочайшую точность выделки нарезных стволов. Под будущее суконное дело, которое только задумывалось, ему предстояло к тому же принять в Санкт-Петербурге и доставить в усадьбу еще один ценный груз. Благодаря коммерческим связям, доброй репутации и уплаченному вперед золоту, из немецких земель удалось всё же выписать пару десятков племенных мериносов — редкую породу овец, чья тонкая шерсть должна была дать основу собственной мануфактуре. Да и несколько пудов привезённого морем графита были весьма кстати для заводских нужд.

Алексей, провожая купца у крыльца, передал ему плотный пакет.

— Иван Кузьмич, отыщи в Петербурге генерал-майора, князя Петра Ивановича Багратиона, нынешнего шефа гвардейских егерей, — наставлял он отъезжавшего. — Поклон от меня передай да вот этот пакет лично вручи. Там письмо ему от меня, а внутри — ещё одно, для её императорского величества Марии Фёдоровны. В нём прошение для открытия сиротского дома, про который мы в своё время говорили. А она как раз, если ты помнишь, самолично заведует всеми воспитательными домами и приютами империи. Через Петра Ивановича такое надёжней будет, я написал ему в письме — уверен, он не откажется помочь, мы ведь с ним старые товарищи, да и вхож он ко двору.

— Сделаю, передам, — пообещал Кузьмич. — И ребяток наших в кадетском корпусе навещу, гостинцы завезу, и в полк заеду. Не волнуйся, Алексей Петрович, всё исполню в лучшем виде. Бог даст, к Рождеству обратно возвернусь.

Лазарев уехал в начале ноября, когда дороги ещё чернели глубокой, раскисшей грязью, а колеса тяжелых телег с трудом проворачивались в колеях. Алексей, провожая его, с тревогой поглядывал на свинцовое небо, и предчувствие его не обмануло. Уже через неделю повалил густой, крупный снег. Он падал двое суток без перерыва, укрывая белым саваном пожухлые поля и заводы. Распутица мгновенно сменилась первопутком, мороз намертво сковал землю.

С наступлением декабря усадьба окончательно притихла. Жизнь в ней сжалась, перешла под крыши тёплых комнат и производств, подчиняясь сонному, размеренному ритму калужской зимы. Потянулись долгие серые вечера и тёмные ночи. На смену им приходили морозные рассветы. Над видимой из окон деревней вставали прямые, неподвижные столбы сизого дыма; стужа, казалось, крепчала с каждой минутой, и двойные створчатые окна затейливо затягивало морозным кружевом.

В девичьей с утра до вечера тихо напевали под стук коклюшек — Катарина с Милицей готовили холсты и тонкое шитьё, Анна вязала на спицах, рядом с ними крутилась Софочка. Баба Йована, кутаясь в тёплую шаль, сидела тут же, со своей обычной тихой строгостью приглядывая за порядком среди дворовых девок.

Алексей с Олегом после дневного объезда поместья проводили вечерние часы в кабинете. Мальчишки — Вовка с Алёшкой, — притихнув и прижавшись спинами к горячему боку изразцовой печи, с восторгом слушали их рассказы о былых походах, пока за окном кружила мелкая, сухая позёмка. Казалось, усадьбу надёжно отрезало от бурного мира сугробами и глушью калужских лесов. Этот сонный зимний покой оборвался внезапно, в один из ясных, звенящих от стужи полдней. Со стороны