Дело чести - Андрей Владимирович Булычев

стал, души в ней не чает. Вчера признался мне: ворочусь, говорит, в полк, а сердце тут оставлю, не знаю, как и жить без неё. Сын вам, верно, уже и сам небось поведал, что служба его торопит? Скрывать нечего, через месяц долг велит ему быть в полку, время не ждет. Мне, старику, думается так: к чему нам эти долгие столичные политесы разводить да тоску на молодых нагонять? О будущем детей надо думать, пока мы живы, при силе да при уме. К чему разлукой томить их любящие сердца? Давайте-ка, Алексей Петрович, без лишних восточных церемоний. Благословим их на брак прямо сейчас, чтобы души напрасно не страдали, а обвенчаем до его отъезда?

Алексей степенно кивнул, тронутый такой прямой речью и искренним расположением старого графа.

— Ванечка ваш — герой, Илья Алексеевич. Человек прекрасной души. Нам за честь такую опору для дочери иметь, — мягко ответил он, но тут же озабоченно вздохнул. — Сами сердечно рады детей благословить, да только как же пред Господом и законом за один месяц-то успеть? Помолвка, сговор, суета приказная, оглашение в церкви — на полгода ведь дел.

Опальный сенатор хитро прищурился и обернулся к собеседнику. В глазах старого царедворца блеснула прежняя решимость.

— Оглашение в церкви я через калужского епископа за два дня устрою — благо старые связи еще не все государь отобрал. И с канцелярской частью решу. Приданое запишем по-простому, векселями, а деревни после межевать будем. Пусть обвенчаются до сыновьего отъезда. А Настенька… коли побоится в лагерную глушь ехать, пусть у меня в усадьбе зимует. Мне, старику-вдовцу, всё веселее будет. Ну что, по рукам?

Алексей посмотрел на идущую вдали пару, на сияющее лицо дочери, и крепко пожал протянутую графскую руку.

* * *

Минуло пять дней. В Егорьевском вовсю шли предсвадебные хлопоты: Катарина вместе с дворовыми девками перебирала сундуки, а Настя ходила точно во сне, то и дело улыбаясь своим мыслям.

В это же время Алексей на пару с Кулгуниным склонился над картами в кабинете. Мужчины высчитывали, сколько дней займет дальняя дорога до Казани — именно этот губернский город значился новым местом расквартирования Низовского полка в официальном предписании Военной коллегии. Сюда, в поволжские степи, капитану Головину и предстояло везти молодую жену. Настя наотрез отказалась оставаться в родительском тепле, она твердо объявила, что разделит с будущим мужем любые трудности походной жизни, какими бы суровыми они ни были.

Алексей, узнавая в упрямом характере дочери собственные черты, лишь понимающе улыбнулся. Катарина со светлой грустью видела в Настеньке себя прежнюю — она ведь так же, не задумываясь и не страшась опасности, когда-то поехала за мужем на тревожные берега Буга.

Тихий предвечерний покой усадьбы был нарушен внезапным заливистым перебором почтового колокольчика. Звук этот, доносившийся со стороны проезжего тракта, быстро приближался. Вскоре к самому крыльцу господского дома с грохотом подкатила запылённая дорожная коляска, запряжённая взмыленной четвёркой коней. Откинулся кожаный верх, распахнулась дверца, и из неё, едва форейтор успел осадить лошадей, легко выскочил молодой офицер в походном плаще.

— Илья! Ильюшка приехал! — звонко закричала Настя из окна мезонина.

В доме поднялся такой переполох, точно обрушились своды. Катарина, позабыв про всякую степенность, выронила из рук кружева и бросилась в переднюю.

С крыльца уже доносились топот ног и звенящие детские голоса — Софочка, Вовка и самый младший, Алёшенька, путаясь под ногами у взрослых, гурьбой вылетели навстречу брату.

Дверь распахнулась, и в дом шагнул штабс-капитан доблестного Низовского мушкетерского полка — Илья Алексеевич Егоров. Родные ахнули: когда-то давно уезжал нескладным подростком, а вернулся широкоплечим, зрелым мужчиной. На шпажном эфесе у бедра вошедшего гордо горел в лучах заката наградной знак — орден Святой Анны 3-го класса «За храбрость», а на груди мундира сиял недавно пожалованный Кавалерский крест.

— Матушка! — Илья подхватил бросившуюся к нему Катарину и прижал к себе. У боевого офицера дрогнул голос.

Катарина плакала навзрыд, целуя его лицо и руки, шепча благодарственные молитвы за то, что уберег Господь её первенца под пулями.

Тут же Ильюху обступила вся остальная семья. Бабушка Йована дрожащей рукой крестила внука, утирая слезы концом платка, а тёти Анна и Милица обнимали племянника с обеих сторон.

Софочка восторженно хлопала в ладоши, Вовка вовсю дергал брата за фалды мундира, а маленький Алёшенька заворожённо разглядывал сияющий на груди крест. Настя просто прижалась к плечу Ильи, всем сердцем разделяя эту общую радость.

Бравый офицер обнимал их всех разом, смеялся, подхватывал на руки детвору, что-то говорил, в передней стоял громкий, радостный гомон. Но едва завидев спешащего из кабинета отца, Илья мгновенно переменился в лице. Вся эта хмельная, по-детски бесшабашная радость с него разом слетела, уступив место безупречной армейской выправке. Мягко отстранив родных, он шагнул навстречу и вытянулся в струну. Лихо щёлкнули каблуки запылённых сапог, и на весь дом громко, по-уставному прозвучал рапорт:

— Ваше превосходительство! Штабс-капитан Низовского полка русской императорской армии Егоров Илья! Представляюсь по случаю прибытия в отпуск!

В передней на секунду воцарилась тишина. Алексей замер, строго окинул взором возмужавшего, подтянутого сына, а затем его суровое лицо осветилось глубокой отцовской гордостью. Он сделал шаг вперед и крепко, по-мужски обнял офицера, сильно похлопав его по спине.

— Ну, здравствуй, сынок, — глухо произнес он, пряча подступившие к глазам слезы. — Дождались.

За ужином прибывшего усадили на почетное место по правую руку от отца. Йована без устали крутилась возле стола, ласково гладила внука по голове и то и дело подкладывала ему в тарелку.

Илья, ощущая блаженное, давно забытое умиротворение родного гнезда, с глубоким сыновним почтением посмотрел на Алексея:

— Господи, батюшка… Как же я мечтал об этой минуте! Там, в Италии, во время битвы при Нови, когда вокруг всё горело, я только и думал: выжить бы да оказаться снова, где мы все вместе, вот за этим самым общим столом в Егорьевском. Помнишь, как мы потом, после той битвы в лагере встретились?

Алексей мягко улыбнулся, и в его глазах блеснул знакомый боевой огонек:

— Как же не помнить, Ильюша. Вы ведь со своими мушкетёрами тогда к ночи французский флаг в лагерь принесли. И в придачу ещё пару фляг отличного трофейного вина. Мы его тогда за победу, за то, что живы остались, распили.

— Было дело, батюшка! — рассмеялся Илья. — Трофимов, унтер мой, его принёс, только не больно уж и хорошим оно оказалось, кислым и терпким, а самое главное — тёплым. То ли дело ваше, которое Никита вынес. Вот то вино так вино!

— Да ладно, ничего