Дело чести - Андрей Владимирович Булычев

у них всё наперёд далеко расписано. Стоят себе у станка в тепле, питание, одежда и жалованье — всё преотличное. Знай себе — только работай. Пять, семь лет такого труда — и по нашей поместной льготе выкупайся со всем своим семейством на волю. А там или оставайся работать тут, или, если душа просит, — переезжай хоть в Калугу, а хоть в Тулу, тебя как станочника и слесаря везде и всюду с руками и ногами возьмут. У нас таким макаром скоро на заводе все вольные работать будут, из крепостных если только отходники из чужих поместий останутся. А тут в ремесленной школе детишкам особые мундирчики пошить, сапожки с картузами дать, ремень с пряжкой и сумку. М-м-м… — И он закатил глаза. — Десять человек на место конкурс будет!

— И школу-приют для бесприютных сирот построить, — произнёс задумчиво Алексей. — Сколько их бедует и мается по дорогам… Дамы, а не соизволите ли вы составить особый совет попечительниц для сего богоугодного дела? Нынче в Санкт-Петербурге государыней императрицей Марией Фёдоровной как раз учреждено главное начальствование над всеми воспитательными домами. Она тысячи сирот под своё крыло взяла, ремёслам их обучает. И мы такое же заведение здесь учредим! А её величеству отправим всеподданнейшее прошение о принятии нашего приюта под её высочайшее покровительство. Что скажете?

— Ну-ка, ну-ка! — заинтересованно воскликнула Катарина, её глаза азартно блеснули, и она даже подалась вперед. — И что мы… Неужто и вправду сможем? Алёшенька, это же чудесная мысль!

В гостиной мгновенно поднялось оживление. Дамы всполошились, увлечённые внезапно открывшимся перед ними большим, благородным делом. Спокойное течение позднего вечера в усадьбе было вмиг нарушено живым обсуждением.

— Я сама, лично, стану надзирать за кухней и припасами! — горячо заговорила Катарина, уже загибая пальцы. — Чтобы кормили деток сытно и обильно, чтоб никакого гнилого сукна на рубахи! За чистотой глаз да глаз нужен, а то эти наёмные «доглядки» вечно всё разворуют.

— А я возьмусь учить их французскому языку, латыни и правильной немецкой речи! — подхватила Милица, раскрасневшись от волнения. — Да и русской грамматике тоже. А почему только мальчиков принимать? Можно и девиц, не зря же для них Санкт-Петербургский и Московский воспитательные дома открыли? Представляете, воспитаем из сирот благонравных девиц, и будут отличные учительницы да гувернантки для благородных домов!

— И рукоделию обязательно нужно обучать девочек, тонкому шитью, плетению кружев, — подала голос Анна, чьи руки вечно были заняты вязанием. — А мальчиков — счёту и письму, да и к музыке способных примечать. Канцелярию-то мы на себя возьмём, устав приюта вместе напишем!

Алексей смотрел на этот искренний порыв женского милосердия и едва сдерживал довольную улыбку. Маховик был запущен. «Если всё сложится удачно, — размышлял он, — и государыня Мария Фёдоровна действительно примет наше прошение, то под её высочайшим именем мы построим не просто приют, а настоящую кузницу кадров и для себя, и для державы. И тогда ни один проверяющий чиновник не посмеет сунуть глубоко сюда свой нос.»

Часть II. В ожидании

Глава 1. Венец и дорога

Лето в Егорьевском стояло тёплое, работное. Алексей скучать не давал ни себе, ни другим. По утрам он отправлялся с объездом своего обширного поместья, заезжая в раскинутые по нему хозяйства. Дольше всего, как правило, задерживался на оружейном заводе, где доводили до ума четырёхлинейные винтовки и даже начинали отливать пробные стволы для мортирок на малом литейном участке. Пожалуй, не меньше внимания уделялось и механическому с его мирной продукцией. Раз в три-четыре дня в поместном правлении собирались вместе со старшими управляющими, Лазаревым и Кулгуниным, — смотрели сметы и чертежи, строили планы, обсуждали грядущую покупку новых земель, прикидывали, как лучше строить стекольный и кирпичный заводы, где нужно ладить мосты, осушать болотину и отсыпать подъездные пути.

Иной раз, если удавалось найти свободное время, Алексей брал удочку и уходил на пруд — посидеть в тишине, подумать. Много времени уделял семье. Домашние радовались: после долгих походов муж и отец наконец-то зажил спокойной размеренной жизнью.

Главной отрадой тех недель стали субботы. В каждую из них, ровно к обеду, у ворот показывалась знакомая пролётка Головиных, где сидел молодой капитан. Постепенно, встреча за встречей, разговоры за общим столом становились всё более непринуждёнными, слышались шутки и смех. Даже Настя, ранее не смевшая поднять глаза, начала принимать в беседах самое активное участие.

— Ты гляди, — шептала Йована Катарине, выглядывая из кухонного окна на идущую по алее пару, — голубки, ей-богу, голубки.

— Ванечка просьбу отца передал приехать в гости, — сообщила та матери. — Говорит, что будет нас с нетерпением ждать. И сказал, что через месяц уже на службу придётся собираться.

— О господи! — всплеснула руками Йована. — Как же так, ведь ещё даже и лето не кончилось?

— Пора в полк, — вздохнув, развела руками Катарина. — Алёша говорит, что сейчас строгий спрос по службе, это при матушке-императрице можно было годами быть приписанным к полку, а пребывать в своём поместье, а сейчас не так.

— Как же они теперь друг без друга? — схватилась за сердце Йована.

— Мама, ну что вы, вам нельзя волноваться! — Катарина подскочила к ней. — Присядь, присядь на стульчик, я тебе сейчас холодной водицы подам. Ну что ты так переживаешь, может, совсем скоро всё решится. Съездим к Головиным, а там уж видно будет.

Катарина как в воду глядела — поездка действительно расставила всё по своим местам. Отец Ивана, граф Головин Илья Алексеевич, оказался человеком старого, екатерининского уклада и доброго нрава — без столичной спеси, но с истинно барским, широким гостеприимством. Запертый в своем провинциальном имении, как в золотой клетке, он принял соседей с такой искренней радостью, что всякое стеснение у гостей тут же пропало.

После плотного обеда Катарина с удовольствием осталась в господском доме: старый граф, сам испытывающий страсть к чтению, любезно распахнул перед ней двери своей огромной библиотеки. Пока хозяйка Егорьевского с трепетом рассматривала редкие французские тома в сафьяновых переплётах, мужчины смогли остаться одни.

Старый сенатор увлек Алексея на прогулку по тенистой липовой аллее. Иван медленно шел в отдалении впереди, показывая Анастасии распускающиеся на клумбах розы. Наблюдая за ними со стороны, отцы долго молчали, слушая лишь шорох гравия под сапогами и далекий девичий смех.

— А ведь хороша у вас дочка, Алексей Петрович, — негромко, пряча улыбку в седые усы, прервал тишину граф. — Грация в ней благородная, скромна, а взгляд умный. Мой-то оболтус, как с войны вернулся, только о вашей Настеньке и говорит. За эти месяцы сам не свой