Дело чести - Андрей Владимирович Булычев

Алексей, оставшись с Кулгуниным, перевёл дух.

— Слава богу, всё приняли, — произнёс он, глядя, как укатывает по санному пути казённый обоз.

Ну теперь на этот год смотреть, аж на целую треть заказ против прошлого года увеличен. Перевооружает армию государь — говорят, на всех заводах такое.

Но не одними заводами и делами производств жила усадьба. Февраль выдался на редкость снежным, ветреным, с долгими вечерами, когда в доме зажигали свечи, и женщины, перебирая пушистую кудель, вели неспешные разговоры о хозяйстве, о детях, о том, что весной надо бы плотникам заново перебрать крышу на скотном дворе, а то к концу осени подтекать начала, а Софочке пора пошить хороших платьев, всё-таки в девичий возраст входит, тринадцать годков уже. Гадали, как там Настенька в далёкой Казани, судачили, что надо бы заехать навестить старшего Головина в его поместье, совсем там, поди, один заскучал. Олег перелистывал подшивки журналов. Мальчишки — Вовка и Алёшенька, — начитавшись писем от братьев-кадетов, воображали себя офицерами и бегали по комнатам с деревянными саблями, оглашая дом воинственными кликами.

Алексей сидел тут же, в глубоком кресле у камина с бумагами, но всеобщее оживление обходило его стороной. Глядя на неровный огонь, он то и дело ловил себя на том, что мысли его упрямо уносятся прочь от этого домашнего тепла, и на душе становилось неспокойно. Причиной тому были слухи, которые привозили приказчики Лазарева или он сам из своих поездок. В начале февраля, вернувшись из Тулы и Калуги, куда ездил закупать железо для поместных производств, Иван Кузьмич долго мялся, прежде чем рассказать о том, что слышал.

— Батюшка Алексей Петрович, — начал он, понизив голос, — неладно что-то в столице. Знающие люди шепчутся… Государь будто бы наследника, Александра Павловича, под арест посадил. За то, что тот, дескать, против манифеста о наследии престола высказался, коим Павел Петрович жену и детей от престола отрешает. И цесаревич Константин в опале, вместе со своим гвардейским Конным полком, ему в Царском селе под надзором велено быть. Поговаривают, как бы их обоих вообще в крепость не посадили.

— Полно, Кузьмич. — Егоров нахмурился. — Нешто можно в такое поверить? Царь — не мужик и не торгаш с базара, чтобы ни с того ни с сего наследника под замок сажать. Вспыльчив — да, но и отходчив, сколько уже такого было, небось погорячится да простит.

— Да я и сам в эдакое не верю, — пожал плечами Лазарев, — а только ведь толкуют все. И ещё поговаривают, что большие вельможи и сами недовольство сеют. Пален этот, граф, который к нам приезжал, сказывают, с нашим калужским губернатором долго хороводился, и в гарнизонный полк с ним вместе ездил, проверял его, и на охоту выкатывался. А вот заводы ему, так как у нас, и вовсе даже были неинтересны, хотя вроде как ради них приезжал. А потом он вдруг быстро засобирался и в Петербург отбыл, а в Тулу, говорят, вообще решил даже не ехать. А ведь тебе сказывал, что для инспекции оружейных заводов он тут, а вот только на один наш и заехал. Странно всё это. И ещё по большому секрету один знакомый купец, что фураж по казённому ряду в столицу возил и только вернулся, обмолвился, что и среди войсковых командиров сговариваются, кто бы нового государя поддержал, если бы вдруг…

— Оставь! — перебил его Алексей. — Эти разговоры, Кузьмич, до добра не доведут. Запомни: что слышал — оставь при себе, нам с тобой наше дело делать, и лучше в такие дела не лезть. И не поминай лишних имён.

Лазарев вздохнул, перекрестился и больше этой «скользкой» темы не касался. Но слухи не унимались.

В последних числах февраля, когда начались первые оттепели и с крыш закапало, через возвращавшегося из столицы приказчика Лазарева Алексей получил письмо от Гусева Сергея, написанное, как было видно по неровным строчкам, второпях.

«Ваше превосходительство, — писал друг. — Дела наши из рук вон плохи. Рачинский совсем озверел: экзерциции с утра до ночи, на плацу людей морят, а кто пикнет — под суд. Князь Багратион, правда, ещё одёргивает гатчинцев, да что он один против целой своры? В ротах ропщут. В городе, сказывают, ждут чего-то. Все напряжены, точно перед грозой. Дай Бог, чтобы обошлось. А вас, Алексей Петрович, поминаем часто. Приехали бы поскорее вместе с Живаном, как в итальянском походе, мы бы все разом вздохнули…»

Алексей, прочитав, долго сидел молча, потом положил лист в ящик и кликнул Кулгунина.

— Олег, от Сергея письмо с оказией. Сказывает, что в столице неспокойно. Ты выездной у нас, ничего не слышал «эдакого»? Как бы беды какой не вышло.

— Как же не слышал, довелось, — промолвил Кулгунин, поглаживая культю. — И Кузьмич о всяком нашёптывал, да и в Козельске на прошлой неделе, когда в дворянском собрании межевой спор между помещиками разбирали, господа тоже потом шушукались. Да только что тут поделать? Доносчиками никогда не были. Наше дело — дворянское: если не служишь, так сидеть в поместье да ждать, когда и чего государь прикажет. А не прикажет — так и дальше сидеть.

Алексей усмехнулся горько:

— Сидеть. Видно, и впрямь наш удел — сидеть.

Но сидеть пришлось недолго. В середине марта, на исходе зимних дорог, когда снег ещё лежал твёрдо, но к обеду уже чувствовалась весенняя сырость, в ворота усадьбы в самый полдень влетел всадник на взмыленном коне. То был земский исправник, господин Зарубаев, отставной ротмистр. Человек немолодой, но бодрый, известный в уезде тем, что любил выпить и покричать, однако ведущий свои дела ревностно. Не слезая с коня, он прокричал подскочившему дворовому:

— Принимай! Принимай коня! К генералу! Срочно!

Алексей встретил его в кабинете. Зарубаев, красный от морозца и быстрой езды, потоптался у порога, снимая шапку.

— Ваше превосходительство, — начал он, и голос его задрожал, — известие, какие редко приходят. Государь наш, Павел Петрович… скончались. В ночь с одиннадцатого на двенадцатое марта, в своём Михайловском замке. В манифесте сказано, что от апоплексического удара. На престол вступил сын его, законный наследник Александр Павлович.

Егоров молчал. В комнате стало так тихо, что слышно было, как за окном дворовые мужики, перекликаясь, сбрасывают слежавшийся мартовский снег с крыши амбара.

— Апоплексический удар, — повторил он, не столько вопрошая, сколько размышляя вслух.

— Точно так в манифесте сказано, — подтвердил исправник. — Я ведь, ваше превосходительство, по самым уважаемым людям уезда самолично разъезжаю и оповещаю, по