Кьяроскуро - Горан Скробонья

по печатным станкам, но Глишич отказался, решив, что сейчас не лучшее время. Невнимательность в типографском деле могла стоить дорого: привести к серьезным травмам или гибели людей. Он зашел к себе в кабинет, взял первый попавшийся текст, готовый к печати, прочитал несколько страниц, но ничего не запомнил, поэтому отложил рукопись, признав, что бесполезно бороться с мыслями о другом. Глишич взял пальто, вышел из кабинета и направился прямиком в Варошский суд: если повезет, то он придет как раз к концу заседания.

У входа он показал пропуск жандармам, но, когда один из них попросил поднять руки для обыска, запротестовал:

– У меня была возможность убить этого человека дюжину раз. Думаете, я бы оставил это на сегодня?

Жандарм покраснел и кивнул. Глишич вошел в зал как раз в тот момент, когда судья спросил подсудимого, не хочет ли он обратиться к присяжным. Саванович встал, и Глишичу показалось, что заключенный постарел на несколько лет со вчерашнего дня: темные круги под глазами спустились до середины щек, а лицо выглядело нездорово бледным.

– Ваша честь, – сказал Саванович со своего места, – с самого начала этого процесса мне отвели роль преступника, которого судят только ради порядка. Меня осудили заблаговременно и дали прозвище Зарожский Кровопийца. Никто не знал меня в лицо, но все окрестили дьяволом до того, как увидели. Что бы я ни сказал сегодня в свою защиту, это услышат, но вряд ли примут в качестве основы для размышлений.

Единственным моим грехом можно назвать ненасытное стремление к знаниям. Если бы я не занимался медицинской наукой, то не стоял бы сегодня здесь и не подозревался бы в непостижимых преступлениях. Говорят, не человек выбирает, чем ему заниматься, а призвание выбирает человека. Меня выбрала медицина, и я этим горжусь. В своих исследованиях я зашел дальше многих, заглянул туда, куда заглядывать запрещено, потому что это считается бесчестным и кощунственным. И я спрашиваю вас сегодня, дамы и господа, уважаемые присяжные, готовы ли вы остановить прогресс из-за того, что способ некоторых открытий не соответствует вашей морали? Со спокойной душой и чистой совестью я заявляю, что не совершил ни одного из приписываемых мне убийств. Настоящие преступники находятся далеко за пределами человеческих законов, потому что имя им – легион. Хочу поблагодарить Милована Глишича, чьи визиты и долгие беседы развеяли мои мрачные дни в камере. Вот и все, что я хотел сказать.

Сава Саванович сел, и зал суда наполнился ревом: одни громко комментировали услышанное, другие кричали на присяжных, третьи взывали к судье, к прокурору и к адвокату. Судья еще раз предупредил собравшихся, чтобы они успокоились, иначе он удалит любого, кто препятствует вершению правосудия. Когда народ утих, председательствующий судья объявил:

– Господа присяжные, вы выслушали свидетелей, представителей обвинения и защиты, самого обвиняемого. Вам предстоит все проанализировать и принять решение, виновен ли подсудимый Сава Саванович в том, в чем его обвиняют. Поступайте по совести и законам, руководствуйтесь промыслом Божьим.

Присяжные удалились в комнату в конце зала суда. Зрители вышли, закурили трубки и сигареты, комментируя произошедшее. Таса схватил Глишича за руку и отвел в сторону.

– Милован, я же ясно дал понять, что не позволю встреч с заключенным? Должна ли наша дружба закончиться, когда я прикажу жандармам арестовать тебя, как только ты появишься у дверей администрации города?

Глишич спокойно выслушал друга и не стал защищаться, вопреки ожиданиям Тасы, который явно думал, что услышит оправдания, почему писатель так поступил.

– Послушай, Таса, если ты собираешься упрекать меня в том, что я не послушал тебя вчера, так тому и быть. Если тебя это оскорбило, я готов мириться с твоим гневом, даже если мы будем ссориться вечно. Но я не собираюсь перед тобой извиняться, потому что мой визит к Савановичу не был связан с личным вопросом, хотя мы и о нем тоже поговорили. Я пошел к нему, потому что хотел узнать, где он спрятал тетради.

– И? Он что-нибудь рассказал?

Глишич покачал головой.

– Нет. Он убежден, что однажды сам придет за ними.

– Ну, это будет сложно, потому что… – Миленкович сообщил, что судебный процесс завершен – присяжные приняли решение.

Приговор оказался ожидаемым: казнь!

На следующий день, едва рассвело, Милован Глишич вышел из дома и медленно отправился к типографии, выбрав более длинный маршрут. Наступила оттепель, температура поднялась всего на несколько градусов выше нуля, но уже дарила приятные ощущения. Ветер стих, в воздухе веяло скорым приходом весны.

Последние несколько дней Глишича занимали суд над Савановичем и все, что за ним последовало, и он надеялся, что прогулка поможет вернуться в рутину повседневной жизни. С тех пор как они с Тасой отправились в путешествие, которое закончилось задержанием Зарожского Кровопийцы, он потерял счет времени; часы перетекали в дни, дни в недели, недели в минуты, и то, чем он занимался десять дней назад, казалось произошло буквально вчера. Самый бурный период в его жизни остался позади, и Глишич почувствовал тоску по острым ощущениям, благодаря которым кровь бежала по венам быстрее. Он никогда не считал себя авантюристом, закопав такие порывы глубоко в детстве сразу после взросления, но и не отказался от них совсем: писательство позволяло фантазировать и воплощать на бумаге вещи, которым не было места в реальной жизни. Когда-нибудь он изложит все произошедшее в романе, но не сейчас. Сейчас он позволит времени идти своим чередом, а затем проанализирует события с холодной головой и опишет арест Савановича, их разговоры, все, что этот человек ему доверил, включая историю о том, как он стал нечистью, опишет события в доме и страдания «Квазимодо», опишет суд и признание о тетрадях с тайными записями… А еще… было что-то еще, что-то важное – Глишич не мог пока сказать что, но верил, что обязательно это вспомнит. Эту мысль из головы вытеснила боль в среднем пальце. Глишич поднял левую руку и уставился на красную нить, завязанную так туго, что фаланга посинела от застоя крови. Он быстрее развязал ее, несколько раз сжал и разжал пальцы, почти до крови вонзая ногти в ладонь. Нить должна была о чем-то напомнить… но о чем? Для чего он ее завязал? Пытаясь вспомнить это, он не заметил, как оказался у ворот типографии, а когда прошел через них, все, что его беспокоило, осталось по ту сторону забора, даже мысль о красной нити вылетела из головы.

После полудня в кабинете Глишича появился Таса Миленкович.

– Что за беда тебя привела?

– Я не ожидал приема с фанфарами, но как ты понял,