Кьяроскуро - Горан Скробонья

Глишич встал и поприветствовал друга.

– Таса, наши встречи стали официальными, словно мы оба работаем на государство и правительство.

– Разве это не так? Ты трудишься в типографии, а я в главной полиции.

Писатель улыбнулся и покачал пальцем.

– Ты понимаешь, о чем я. Мы больше не ходим в кафе, наш друг Лаза должен отречься от нас, потому что наверняка думает, что мы воротим от него нос после событий с Савановичем.

– Нет, этого не будет. Лаза не из таких… Но… я только что из министерства – Лейтер подал апелляцию в вышестоящую инстанцию, так что судебный процесс не завершен окончательно.

– Сначала в апелляционный суд, потом кассационный? Разве мы не ожидали этого? – спросил Милован.

– Да, конечно. У нас к смертной казни приговаривают за кражу в тройном размере, что немыслимо для Европы. Адвокат собирается дойти до самого принца и попросить помилование для осужденного: заменить смертную казнь на тюремное заключение.

Таса снял пальто и сел в кресло у журнального столика. Глишич взял кувшин, налил в стакан воды и протянул другу.

– Во всяком случае, в министерстве хотят подготовить все к исполнению приговора. Они не хотят оставлять ничего на волю случая.

Глишич знал, что имел в виду Танасия: на казнях в Карабурме всегда присутствовала масса людей, поэтому часто происходили неприятные сцены. Больше всего от публичного исполнения наказания выигрывали щипачи. При выстреле из орудий расстрельной команды все внимание присутствующих переключалось на происходящее, поэтому воры с удовольствием обшаривали карманы тех, кто восторгался смертью, разворачивающейся на их глазах: люди в этот момент ничего не слышали и не видели. Умелое действие щипача могло лишить денег троих человек, пока те приходили в сознание от экстаза. Но еще хуже были те, кто забирал на память циновку из-под кандалов или веревку, которой связывали каторжника. Воры верили, что эта никчемная тряпица помогает взломать каждый попадающийся замок, а веревка обладает сильными магическими свойствами. Женщины сломя голову бежали за ней, потому что считали, что с ее помощью могли «привязать» к себе мужа или любовника, как каторжника привязывали к столбу. Мужчины тоже не оставались равнодушными к этой веревке, они хватались за нее, стоило каторжнику упасть, еще до того, как он испустит дух, игнорируя крики боли и просьбы положить конец мучениям.

– По оценкам министра, на казнь придет много тысяч людей, может быть даже десятки тысяч, как во время расстрела братьев Радовановичей, убийц князя Михаила.

– Ох, ох, – проворчал Глишич.

Таса заметил, что Милован заметно расстроен, но предположил, что это не связано с темой разговора.

– Тебя что-то беспокоит, друг мой? Пока я еще здесь, скажи, чем я могу тебе помочь.

Глишич отмахнулся.

– Если я тебе расскажу, ты подумаешь, что я стал похож на дряхлую старушку…

– Давай, не стесняйся, скажи, что тебя гложет.

Миловану было неловко признаться другу в своей забывчивости.

– Сегодня я нашел на пальце красную нить… Она должна мне о чем-то напомнить, но, хоть убей, я не могу понять о чем.

Танасия Миленкович внимательно выслушал признание друга о том, как он пришел на работу, и сказал:

– Я уверен, ты вспомнишь об этом, когда меньше всего будешь ждать. Ни с того ни с сего…

– Твои слова да Богу в уши… Как ты собираешься доставить Саву в Карабурму? Что, если толпа встретит вас, как при въезде в Белград, и произойдет аналогичная ситуация? Думаю, на этот раз даже пяти жандармских рот не хватит, чтобы успокоить народ.

– Я направил в министерство петиции и предложения о переносе смертной казни в закрытое пространство, подальше от любопытных глаз. Как это делается в Америке. Но меня не хотят слушать. Они думают, что публичная казнь вселит страх в умы людей и удержит их от совершения преступлений. А когда я рассказываю, что грабители Солдатовичи, Йовичевич, Бркич, Каран не раз наблюдали за казнями и все равно возвращались к преступлениям, они качают головой и делают вид, что не понимают, о чем речь. Среди наблюдателей за расстрелом часто оказывается много женщин и детей, а это ведь зрелище не для их глаз.

Таса рассказал про опыт из жизни других народов: немцы отрубают головы топором, так же как и датчане, шведы, норвежцы; во Франции используют гильотину; а англичане и австро-венгры вешают осужденного. Американцы тоже считают, что петля – надежный способ лишить жизни, хотя многие говорят, что такой способ смертной казни слишком жесток, ведь осужденный при этом подвергается пыткам. Сербский опыт, выходит, не такой уж положительный.

– Я предложил по согласованию с жандармским командованием отобрать пять-шесть надежных парней и обучить их приводить в исполнение смертный приговор. Это должны были быть жесткие, не обремененные совестью люди, наказание они бы исполнили с расстояния двух шагов, чтобы выстрелить прямо в сердце. Тогда смерть оказалась бы мгновенной и не позволила бы приговоренному мучиться, прощаясь с душой.

– Ты все хорошо продумал, друг мой Таса, но прежде всего следует отменить публичные похороны осужденных от «Главнячи» до Карабурмы, – сказал Глишич. – Только тогда казни перестанут быть цирком и станут тем, чем они должны быть – самым суровым наказанием.

– Это устраивает власти. – На мгновение показалось, что Таса говорил не как государственный служащий. – Поощряется даже давать осужденному алкоголь, потому что тогда он почти не сопротивляется. Трезвого человека труднее протащить перед расстрельной командой, чем сотню пьяных.

Глишич ни разу не присутствовал на «народных торжествах», когда каторжника отправляли в Карабурму, но знал, что некоторым осужденным подрезали сухожилия и поэтому их везли на воловьих упряжках. Нередко смертники мочились в штаны, узнавая, что Карабурма – их последняя остановка. За это не осуждали: тяжело осознавать, что твоя жизнь подходит к концу. А ведь многие сбились с пути из-за несчастной судьбы, выбившей почву из-под ног.

– Я тебе не завидую, – сказал Глишич. – За короткое время, что я провел с тобой в погоне за Кровопийцей, я понял, что не стал бы заниматься твоими делами, даже если бы мне пришлось попрошайничать.

Таса открыл было рот, чтобы привести аргумент в свою защиту, но не успел, писатель продолжил:

– Не принимай это как критику, я не имел в виду ничего плохого, просто я бы не смог быть на твоем месте. Понимаю, что кто-то должен выполнять эту работу, но таких, как ты, мало – богобоязненных людей, которые держат власть в своих руках.

– Ты прав, Милован, богобоязненных полицейских можно пересчитать по пальцам одной руки. Дай человеку власть, и он сразу решит, что схватил Бога за бороду, если можно так выразиться. Но