Абиссинец 1889. Том 4 - Сергей Насоновский

Мы спустились в распадок, выводивший к реке. Впереди темнел проход между каменной россыпью и крутым склоном. Илька внезапно остановился.

— Тихо.

Я прислушался.

Илька снял с ветки едва заметную темную нитку. Затем присел возле камня. На поверхности отпечатался край подошвы.

С подветренной стороны потянуло табаком.

— Назад! — выдохнул Илька, но было поздно.

Между камней грохнул выстрел. Илька качнулся и прижал ладонь к правой стороне груди.

Из-за валуна показался Руднев. Рядом поднялись двое китайцев.

Илька упал на колено, но все же вскинул берданку. Его выстрел слился с треском винчестера Рыжего. Один следопыт рухнул у камней, второго отбросило в кусты.

Руднев моментально скрылся за россыпью. Я подполз к Ильке. Кровь быстро пропитывала одежду под правой ключицей.

— Ложись и дыши. Только неглубоко.

Он смотрел мимо меня. Выше по склону между валунами мелькнул Савва.

— Уходит, — выдохнул Илька.

Семен уже бежал к россыпи, держа винчестер наготове. Я остался возле побратима. Достал из ранца тряпицы для перевязки, сложил ткань в несколько слоев и прижал к ране.

— Не шевелись.

Илька попытался приподняться.

— Он снова людей соберет, надо его...

— Семен за ним пошел, а ты лежи, брат.

Я слышал какие-то выстрелы с той стороны, но меня сейчас занимало другое. Илька тяжело дышал. Правая сторона груди почти не поднималась, из раны с тихим присвистом выходил воздух. При каждом вдохе из пулевого отверстия выступала кровь, пропитывая тряпку. Илька закашлялся, на губах появилась розовая пена.

Я и сам понимал, что дело худо, а память Добрецова подсказала: по всему выходило, Ильке прострелили легкое. Если ничего не сделать, побратим скоро задохнется. Подходящего инструмента под рукой не было.

— Ушел, сука, — опустился рядом запыхавшийся Рыжий. — Что с Илькой?

— Держи вот так, — положил его руку на тряпку, прижатую к груди Морозова.

Я содрал чистый пласт бересты с ближайшего дерева, ножом обрезал ровный лоскут и плотно прижал его гладкой стороной прямо к окровавленной ране, перекрывая свистящую дыру. Сверху наложил ту же тряпку и как мог наглухо примотал все это к груди ремнем. Потом уложил Ильку на поврежденный бок, чтобы здоровое легкое могло дышать.

— Пить, — едва слышно попросил он.

— Нельзя, братка.

— Волокушу сделаем, — сказал Семен.

— Делай. Я послежу за ним.

Рыжий срубил две тонкие жерди, нарезал гибких прутьев, быстро наломал пихтового лапника и вскоре закончил.

Мы осторожно переложили Ильку на волокушу. Рыжий взялся за концы жердей, а я пошел рядом, придерживая побратима и помогая протаскивать волокушу через камни и корни.

До места высадки оставалось несколько верст. Илька дышал все тяжелее, временами терял сознание.

Путь к реке занял больше времени, чем я рассчитывал. На спусках приходилось придерживать волокушу, на подъемах мы тянули ее вдвоем. Илька окончательно потерял сознание, лицо посерело, а губы наливались синевой.

Мы оттащили волокушу под прикрытие тальника. В схроне остались наша прежняя справа, немного припасов, веревка и промасленная парусина. Ни лекарств, ни инструментов тут, один черт, не было.

— Здесь ждать будем? — спросил Рыжий.

— Придется.

До рассвета оставалось несколько часов. Возможно, потом к берегу выйдут наши. Возможно, придет катер.

Илька вдруг судорожно дернулся и обмяк, откинув голову набок.

— Стой.

Я опустился возле волокуши и приложил ладонь к его груди. Левая сторона еще едва вздымалась, а правая оставалась неподвижной. Нитевидный пульс частил и плохо прощупывался.

— Илька! Слышишь меня?

Побратим не ответил.

Я приподнял край повязки. Из раны вышло немного воздуха и крови. На несколько мгновений Илька задышал свободнее, но затем снова начал задыхаться. Значит, поврежденное легкое продолжало накачивать воздух в грудную полость, а узкий раневой канал почти не выпускал его наружу.

Память Добрецова подсказала единственный выход из этой задницы. Нужно пробить грудную стенку и вставить полую трубку. Только где ее взять? Я прикусил губу.

— Андрюха, сделай что-нибудь! Ты же знаешь как, сможешь, я знаю! — сорвался Рыжий.

— Нужна полая игла. Или тонкая трубка.

Семен принялся перебирать содержимое схрона. Тут были принадлежности для чистки оружия, стреляные гильзы, еще какое-то барахло, но ничего не подходило.

Вдруг он замер, сорвал с плеча ранец и вытащил короткую бамбуковую палочку, подарок Хопёрца, с которым не расставался со времен учебного лагеря.

— Эта сгодится?

Я выхватил палочку и внимательно осмотрел.

— Может быть...

Я вытащил нож, ровно обрезал конец палочки, тщательно сгладил края и прочистил отверстие шомполом. Семен поджег щепу, а я несколько раз провел нож и бамбук над пламенем, стараясь не обуглить дерево. Стерильными они от этого не стали, но сейчас Ильку быстрее убьёт воздух в груди, чем зараза.

Затем я туго обмотал бамбук полоской ткани, сделав толстый ограничитель. Свободным оставил конец длиной примерно в два пальца: глубже трубка входить не должна.

Илька к этому времени почти перестал дышать. Я разрезал одежду на правом боку, отсчитал ребра и нашел пятое межреберье. Руки предательски задрожали.

«Не торопись. Ошибешься хоть на палец, убьешь его сам», — словно прозвучало в голове.

— Держи его крепко.

Семен опустился на колени и зажал Илькины плечи.

Я еще раз проверил место и сделал короткий надрез над верхним краем нижнего ребра. Кровь выступила узкой полоской. Острием ножа осторожно углубил разрез, раздвигая ткани, пока не почувствовал провал. Из раны слабо дохнуло воздухом. Тогда я убрал нож и ввел закругленный конец бамбуковой трубки.

Но ничего не произошло.

— Не выходит? — прошептал Рыжий.

Я продвинул бамбук не глубже чем на толщину пальца. Сопротивление исчезло, и из трубки с шипением ударил воздух. Я тут же остановился, не давая ей войти дальше. Семен вздрогнул, но Ильку не отпустил. Воздух выходил короткими толчками, затем шипение ослабло.

Оставлять трубку открытой было нельзя: при следующем вдохе она могла засосать воздух обратно. Я отрезал лоскут от промасленной ветоши, накрыл им наружное отверстие и привязал к бамбуку только за один край. Получился скверный, но все же клапан: выходящий воздух приподнимал лоскут, а на вдохе тот присасывался к срезу.

Илька не двигался.

— Дыши, — сказал я. — Давай, братка, дыши уже.

Рыжий приложил ухо к его груди.

— Не слышу.

Я запрокинул Ильке голову, очистил рот от крови и осторожно вдунул в него немного воздуха — только до видимого подъема груди. Лоскут на конце бамбука дрогнул, выпуская воздух из раненой стороны.

Грудь поднялась и медленно опала, но