Белый журавль обнимает меч рассвета. Том 2 - К. Рэдлиф

– И что, он способен стереть память только о ребенке? – удивился Яо Вэньмин.

– Представляешь! – Юноша снова налил Яо Вэньмину в чашку вина, но тот настойчиво игнорировал ее. – Ты будешь помнить все: рабочие дни, фестивали, которые посетил, и даже еду, которую ел, но забудешь, что твоя жена выносила ребенка и родила его. Поэтому семьи, столкнувшиеся с этой напастью и желающие забыть, обращаются к мастеру Чжоу.

Яо Вэньмин посидел еще немного, но, поняв, что больше ничего интересного узнать не выйдет, ушел к учителю наверх. Его щеки горели огнем, и он чувствовал, как даже походка стала чуть шаткой, но он настойчиво шел по ступеням, стараясь держать себя в руках.

Старейшина Линь, конечно же, сидел у учителя в комнате в ожидании новостей.

В последнее время он окончательно перестал раздражать Яо Вэньмина, и тот принял его как незаменимого компаньона мастера Цзэ. Старейшина Линь заботился об учителе, переживал за него и был в состоянии помочь ему в сложной ситуации. Как бы ни хотелось Яо Вэньмину тоже оказать поддержку и заботу, пока для этого было слишком рано. Он чуть с ног не свалился от одной чашки вина: о какой защите бессмертного мастера может идти речь?

Как бы ни было печально, Линь Ян сейчас мог лучше всех позаботиться об учителе Цзэ. И тот, кажется, был совсем не против. Ну а слово учителя – закон, поэтому Яо Вэньмину оставалось только собирать информацию у выпивших чиновников и радоваться пяти сердечкам, что учитель ставил ему довольно часто.

Цзэ Сюлань расположился в кресле у окна, когда Яо Вэньмин постучал и зашел в комнату. В руках учителя была деревянная миска с дымящимся отваром – наверняка старейшина Линь постарался – и накидка на плечах. Они играли в го, оставленное в комнате для гостей, но тут же отвлеклись на ученика.

Яо Вэньмин старался рассказать все как можно скорее, чтобы никто не понял, что он пил вино. Но учитель всегда был очень искусен в расспросах и отпустил, только когда Яо Вэньмин чуть ли не каждое слово разговора пересказал.

Когда ученик ушел, Линь Ян еще раз обсудил информацию с Цзэ Сюланем. Даже в вялом состоянии его способности анализировать были на высоте. Да и с кем еще обсуждать план действий, если не с ним?

– Ты думаешь, смерти младенцев связаны с Цзян Ло?

Цзэ Сюлань задумчиво покачал головой, выставляя на доску белый камешек.

– Младенцы просто умирают. Никто не снимает с них кожу и не делает кукол. За этим стоит кто-то другой. А Чжоу Хао просто извлекает из сложившейся ситуации выгоду для себя.

– Тогда, по-видимому, у нас здесь больше дел, чем кажется.

На следующий день, раздобыв адрес Чжоу Хао, Линь Ян и Цзэ Сюлань отправились в лавку с говорящим названием «Погребальная башня былого».

Глава 71. Этот старейшина бросил… этого мастера?

Лавочка Чжоу Хао совсем не соответствовала своему названию. Мало того что находилась она в самом бедном переулочке Линьчжоу, так еще и была спрятана так, что если бы Цзэ Сюлань и Линь Ян не знали, что конкретно и где искать, то и не нашли бы. Вывеска с надписью «Погребальная башня былого», когда-то наверняка ярно-красная, выцвела и стала бледно-розовой, а сами иероглифы плясали так, что казалось, писал их человек, впервые державший кисть. Пройти мимо такого заведения было не просто легко, а даже очень.

– Чжоу Хао явно не слышал ничего про клиентоориентированность, – хмыкнул Цзэ Сюлань.

Линь Ян не понял, что тот имел в виду, но согласно кивнул, толкая дверь плечом.

Та со скрипом открылась, и заклинателей встретил полумрак и сильный запах полыни. Лавка оказалась завалена всяким барахлом. Кривые полочки тянулись от пола к потолку, и все они были заставлены банками с непонятной жижей, камнями и прочими странными вещами.

В глубине за прилавком сидел мужчина. Он держал в руке книгу и с присущей лишь знатным особам грацией читал ее. Даже в тусклом освещении хорошо выделялась белая, словно снег на вершине горы, кожа. Над глубокими глазами феникса изящные черные брови казались выведенными тушью известного каллиграфа. Чжоу Хао был до замирания сердца красив, особенно его красота выделялась на фоне пыльной лавки.

– Добро пожаловать, почтенные гости. Чем я могу быть вам полезен? – Чжоу Хао отложил книгу, и его персиковые губы изогнулись в благородной улыбке.

Линь Ян сделал шаг вперед, чуть заслоняя Цзэ Сюланя.

– До нас дошли слухи, что господин Чжоу способен стирать память о неприятных событиях.

– Ах, вы об этом… – Его голос был мягким и ровным, даже слегка гипнотизирующим. – «Цепь забытых стенаний» – редкий дар. Но, боюсь, сегодня я не принимаю заказы на… «очищение разума».

– Мы и не заказ сделать пришли. – Цзэ Сюлань мягко отстранил Линь Яна, подступая ближе к прилавку. – Мы пришли задать пару вопросов и вернуть должок, Цзян Ло.

От старого имени густые ресницы на прекрасном лице дрогнули, но больше ничто не выдало волнение.

– Как же давно я не слышал этого имени. Даже почти забыл его. Но вы ошиблись. Я не он.

– Кто же тогда?

– Тот, кто стал больше, чем он, – Чжоу Хао развел руками. – Цзян Ло был глупцом. Он хотел вечной молодости, вечной славы, но боялся заплатить настоящую цену. Я же… я взял все, что он не смог.

– Например, жизни своих друзей? Или же технику стирания памяти?

– Да, я смог превратить ничтожные жизни этих четверых в нечто достойное. Посмотрите, сколько у них поклонников! Их любят. Пусть они дают концерты всего три дня в год, но они счастливее, чем когда-либо.

– Что ж ты себе не устроил такое счастье? – Линь Ян навис над Чжоу Хао, и тот слегка отодвинулся на стуле, чувствуя себя не совсем комфортно перед лицом мечника.

– Я сейчас достиг намного большего, чем простые выступления.

– Например, возвел себя до статуса бога и забавляешься, пока другие горюют? – Цзэ Сюлань достал зеркальце из мешочка на поясе и повернул его к Цзян Ло. Цзэ Сюлань не знал точно, что произошло, но после заточения кукол вместо его отражения в зеркале всегда появлялись четыре обгоревшие марионетки. – Узнаешь ли ты их? Как думаешь, они признают твою «божественность»?

– Вы… – голос мужчины дрогнул впервые за этот разговор, – вы их не уничтожили?

Глаза Цзян Ло неотрывно следили за куклами в маленьком зеркале. Он старался сохранить спокойствие, но бледная кожа покрылась испариной, а руки