Лемони, или Тайны старой аптеки - Владимир Торин

корки – вместе с прилагавшимся описанием некоторых предыдущих хозяев «Горькой Пилюли». Толстяк полагал, что это поможет Джеймсу проникнуть в аптеку, – в этом он был прав. Хотя Лемюэль даже не устроил ему настоящий допрос, Джеймс чувствовал себя здесь, благодаря своим знаниям, намного увереннее.

«Со всеми этими тайнами я забыл, зачем на самом деле сюда проник…»

Джеймс достал из кармана три мятые прямоугольные бумажки, похожие на железнодорожные билеты. Они были сплошь черные, на каждой стоял герб: ворон с золотой монетой в клюве; в центре располагалась надпись, пропечатанная белыми чернилами: «Горемычный фунтовый билет „Ригсберг-банка“, выданный безнадеге 17-18-10-5-13-10».

Когда Джеймс сказал Лемюэлю, что у него нет денег, он почти не солгал. Толстяк выдал ему на расходы небольшую сумму, но в обычное время ему приходилось расплачиваться этими банковскими билетами – «горефунтами». Подобное было невероятно унизительно: стоило ему достать из кармана «горефунт», выражение лиц лавочников тут же менялось, на них появлялись презрение, осуждение, уничижение.

Эти отвратительные бумажки присутствовали в жизни Джеймса с самого детства – сперва ими расплачивались родители, а теперь и он. Джеймс мечтал однажды избавиться от «горефунтов» навсегда, и сейчас он был как никогда к этому близок. Хотелось так думать…

А для этого требовалось довести начатое до конца. Беда в том, что у него не было ни малейшей идеи, как найти прописи.

Вооружившись вилкой, Джеймс взялся за ужин, вылавливая из рагу лишь овощи и брезгливо отодвигая сушеных пауков на край тарелки.

Из комнаты наверху раздались стоны. Джеймс вздохнул: Хелен и правда была больна – после того, что он видел, сомнений в этом не осталось, а значит, она не лгала тогда на кухне. Возникал вопрос: зачем же она лгала, когда просила выпустить ее из комнаты?

«Больные часто отрицают, что больны, – напомнил себе Джеймс. – Мама тоже говорила, что с ней все в порядке, несмотря на кашель и на то, что с каждым днем увядала все сильнее…»

Почувствовав горечь, которую неизменно приносили воспоминания о матери, он заставил себя вернуться к мыслям о прописях.

Джеймс глянул на чучело, стоявшее на подоконнике.

– Я в тупике, Пуговка. Я был на чердаке, в комнате прадедушки, обыскал комнату Лемюэля, но все указывает на то, что книги не существует. Что? Разумеется, она существует – не из головы же Лемюэль берет рецепты чудодейственных сывороток…

Джеймс едва не выронил вилку – внезапно все сошлось! Подцепив паука с тарелки, он задумчиво уставился на него.

– Кое-кто, помимо Лемюэля, мадам Клопп, Хелен и меня, точно есть в аптеке. И как я мог о нем забыть?! Лемюэль сказал мистеру Фишу, что ему помогут сделать сыворотку. А еще… Ты помнишь письма доктора Хоггарта, Пуговка? Я тебе о них рассказывал: в одном письме упоминалось, что Лемюэль противится лечению, потому что это как-то связано с его работой. С его работой, понимаешь?! Вовсе не Лемюэль готовит чудодейственные сыворотки! Их делает Хороший сын! «Секретные прописи» у него! Теперь понятно, почему Лемюэль не хочет от него избавляться.

Джеймс отложил вилку и решительно поднялся на ноги.

– Я поговорю с ним. С Лемюэлем. Попробую разузнать что-то о Хорошем сыне и о том, как происходит процесс создания сывороток. Может, он проговорится… Да, я знаю, что рискую разоблачением, но что мне еще остается? Жди здесь…

Джеймс вышел в коридор. Из комнаты мадам Клопп негромко звучал радиофор – диктор невероятно заунывным голосом сообщал о последствиях туманного шквала: за время непогоды в одном только Тремпл-Толл во мгле сгинуло восемь человек, а кухарка мадам По из квартала Странные Окна не досчиталась двух котов.

– Давайте же, – бормотала мадам Клопп, и в первый миг Джеймсу показалось, что говорит она с радиофором. – Пейте… пейте кровь… угощайтесь…

Джеймс подкрался к двери старухи и заглянул в замочную скважину.

Мадам Клопп сидела на кровати, задрав юбки чуть выше колен. Ноги ее стояли в большой миске, заполненной – Джеймс не сдержался и поморщился – пиявками. Извивающиеся черные твари ползали и копошились в миске, несколько облепили бледную сухую кожу старухи – пиявки пульсировали, наполняясь кровью. Мадам Клопп боли, казалось, не чувствовала: запрокинув голову и сложив руки на коленях, она смотрела в потолок и улыбалась.

Насилу оторвав взгляд от этого омерзительного зрелища, Джеймс развернулся и шагнул к комнате Лемюэля…

…Из комнаты кузена раздавались странные звуки. Хрипы, бульканье и… скрип.

Что бы там ни происходило, Джеймс отступать от своего решения был не намерен. Он постучал. Ответа не последовало, но хрипы будто бы зазвучали громче… Отчаяннее?

– Лемюэль! – позвал Джеймс. Не дожидаясь приглашения, он повернул ручку и открыл дверь. – Мне нужно с вами поговорить. Я не уйду, пока…

Слова застряли где-то в горле, когда Джеймс увидел, что происходит.

На полу в центре комнаты лежал перевернутый стул.

Лемюэль повесился!

Веревка была закреплена за крюк под потолком. Ноги кузена не доставали до ковра какой-то дюйм. Пытаясь дотянуться до пола, он сжимал побелевшими пальцами обвившую его шею петлю и хрипел. Безумный взгляд налитых кровью глаз метался, багровое лицо исказилось в судороге.

– Лемюэль!

Джеймс бросился к кузену и быстро поставил стул на пол. Обхватив ноги Лемюэля, он установил их на стул. После чего, вскарабкавшись туда же, попытался послабить узел, но тот был затянут так крепко, что ничего не выходило.

В отчаянии оглядев комнату, Джеймс увидел, что крышка бюро откинута. На ней стояла тарелка с недоеденным ужином. Там же были вилка и…

– Я сейчас! – крикнул Джеймс и, спрыгнув на пол, ринулся за ножом.

Схватив его, он заскрипел зубами: нож этот был слишком туп и мог разрезать разве что отбивную, да и то с трудом. Джеймс осмотрел бюро. Нож для бумаги? Тот, как ни странно, был острее. Стоило попробовать…

Он снова вскарабкался на стул и принялся резать веревку над узлом.

Нож для бумаги также не особо подходил для того, что пытался сделать Джеймс, и все же лезвие потихоньку углублялось в веревку.

Наконец раздался треск, и она лопнула. Это произошло так неожиданно, что Джеймс не смог удержать равновесие, когда стул качнулся, и они с Лемюэлем рухнули на пол.

Джеймс ударился локтем, но почти даже не обратил на это внимания. Поднявшись, он склонился над Лемюэлем и, растянув петлю, стащил ее с головы кузена.

Лемюэль судорожно раскрывал рот, кожа на его шее была содрана – уродливая алая борозда проходила под подбородком. Кузен неосознанно хватался за горло, пытаясь сорвать петлю, которой там уже не было. Он хрипел и кашлял, но его взгляд постепенно