Лемони, или Тайны старой аптеки - Владимир Торин

– Хм…

Поднеся письмо к лампе, он прочитал:

«Дорогой доктор Хоггарт!

Вынужден признать, что вы были правы – бесконечно правы! – утверждая, что мое нежелание вылечиться и избавиться от мучающего меня Хорошего сына – ошибка.

С прискорбием сообщаю, что с недавних пор мой Темный Попутчик перешел к более решительным действиям. Он вознамерился убить меня и для этого уже предпринял несколько попыток, последняя из которых лишь чудом не увенчалась успехом.

Далее так продолжаться не может. Если я не остановлю Хорошего сына прямо сейчас, он получит то, чего желает. Я пытался… Вы единственный знаете, как я пытался отрицать это, полагая, что смогу подавить его при помощи своих пилюль. Опасаясь, что с потерей Хорошего сына я утрачу важную часть себя, я откладывал неизбежное и потворствовал ухудшению своего состояния. Больше я не могу лгать самому себе. Время пришло…

Я обнаружил место, которое искал и о котором вам говорил. Мои надежды оправдались: я нашел рецепт, а с ним и недостающий ингредиент для лекарства моей дражайшей Хелен! Лекарство почти готово!

Есть вероятность, что я не успею попасть туда снова и Хороший сын убьет меня прежде, но это уже не важно. Вы знаете, что главной целью его существования было вредить мне, но на этот раз у него ничего не выйдет – я его переиграл! В тайной лаборатории прадедушки я оставил то, что воплотит мой план в жизнь. То, о чем я мечтал все эти годы, там, и Хороший сын об этом не узнает.

Он может попытаться забраться на крышу аптеки и спрыгнуть, может выпить яд, может перерезать мне (и себе) горло, но ему невдомек, что разрушить то, к чему я шел с момента, как Хелен заболела, ему уже не удастся. Он не остановит меня, даже убив. Разумеется, он может попытаться проникнуть в лабораторию и уничтожить лекарство, но откуда ему о нем знать? Если со мной что-то случится, мой кузен Джеймс возьмет лекарство в лаборатории и даст его Хелен. Но все же я попытаюсь успеть – время еще есть.

Я отправлюсь за лекарством сразу, как отошлю вам письмо, – к этому моменту оно уже будет готово. Даже если это мое последнее послание, знайте, что я достиг цели, а Хороший сын проиграл.

С неизмеримой благодарностью за все, что вы для меня сделали,

Лемюэль Лем…»

Письмо обрывалось на подписи.

Дочитав, Хороший сын в ярости скомкал его, потом распрямил и порвал на мелкие кусочки.

– Думаешь, ты победил? – прорычал он. – Как бы не так! Мы еще поглядим! Поглядим! Я убью тебя, но сперва уничтожу лекарство!

Вскочив со стула, Хороший сын бросился к выходу из комнаты. Открыл дверь, прислушался…

Старуха спала – ее храп разносился по коридору. Из комнаты сопляка Джеймса, будто подыгрывая этой карге, также доносился храп.

«Превосходно! – подумал он. – Все спят! Может, свернуть Джеймсу шею, пока он там дрыхнет? Тогда он не сможет… Нет! Лекарство! Я должен его уничтожить – и весь план Плохого сына рассыпется пылью!»

Выскользнув из комнаты, Хороший сын шмыгнул к лестнице и пошагал вниз.

В аптечном зале было темно, и он зажег керосиновую лампу, после чего забрался на стул мадам Клопп и, потянув на себя стеклянную крышку часов, открыл ее.

Три стрелки… Подумать только, сколько времени этому болвану понадобилось, чтобы понять, что именно открывает потайной ход.

Хороший сын достал из кармана связку ключей, отыскал там очень старый часовой ключ, но, прежде чем вставить его в замочную скважину, отсоединил от головки стержень: на торце, что прежде скрывался внутри, были четыре крошечных «лепестка» крест-накрест.

Надев головку на ключ с другой стороны, он вставил его в замочную скважину. Поворот… Еще один… И еще… Механизм щелкнул, и черная стрелка ожила – медленно поползла по кругу, а затем вернулась на изначальную отметку XII.

В аптечном зале раздался звон цепей, пришли в движение шестерни, скрытые в одной из стен. Зазвенели склянки на полках. Шкаф за стойкой выдвинулся вперед и отъехал в сторону, открыв невысокую нишу.

Хороший сын достал ключ, вновь соединил его с головкой изначальным образом и закрыл круглую крышку циферблата, после чего, спустившись, взял лампу и шагнул в нишу.

Джеймс осторожно спускался по каменным ступеням тонущей во тьме лестницы. Одной рукой для верности он придерживался за стену и все равно опасался, что вот-вот оступится.

План Лемюэля сработал. Хороший сын прочитал письмо и, поддавшись на уловку, тут же открыл тайный ход. Когда он скрылся в нише, Джеймс решил немного выждать, но стоило минутной стрелке на часах сдвинуться на одно деление, как тут же ожила черная стрелка. Она с негромким шорохом преодолела циферблат и вернулась на отметку XII. В тот же миг потайной ход начал закрываться.

Джеймс скользнул внутрь – едва успел! Шкаф с лекарствами встал на положенное ему место и замер…

Лестница была неимоверно длинной и вела куда-то не просто под аптеку, а под город, намного ниже, чем даже клоака. Спускаясь по точеным каменным ступеням, Джеймс вслушивался в происходящее внизу – идти туда, в эту кромешную тьму, было страшно.

«Глупый! Глупый план! – думал он. – Вдруг Хороший сын притаился где-то там и поджидает?..»

Джеймс трясся всем телом, – помимо страха, его мучил еще и озноб. Чем ниже он спускался, тем холоднее становилось…

Впереди забрезжил робкий свет, донесся голос – то ли внизу был еще кто-то, то ли Хороший сын говорил сам с собой.

Лестница закончилась и привела Джеймса в небольшой, выложенный каменными плитами подземный зал со сводчатыми потолками.

«Что ж, вот и семейный склеп Лемони…»

Пахло здесь чем-то травянистым, как в одной из аптечных банок с лекарственными листьями, и в этом запахе ощущалось что-то горько-приторное. У входа стояла лампа с витой ножкой в виде змеи, в ее раскрытой пасти горел исходящий зелеными искорками огонь, – вероятно, Хороший сын зажег ее. Самого его видно не было.

Дрожащий свет падал на стены с прямоугольными мраморными табличками, на которых были имена и даты. В центре склепа стоял мраморный постамент, и на нем лежал безголовый скелет в зеленом, расшитом золотыми листьями и цветами камзоле. Прадедушка…

«Он вот-вот шевельнется! – с тревогой подумал Джеймс. – Поднимется и набросится на меня! В „Ужасах-за-пенни“ все так бы и произошло…»

Но скелет и не думал шевелиться, – кажется, все его