Млечный Путь, 21 век, номер 3(56), 2026 - Наталья Бахтина

наступлении зимы, когда над Копенгагеном толстым слоем зависали свинцовые тучи, а постоянно налетавший с Северного моря холодный ветер готов был сбивать все на своем пути, Андерсен погружался в мрачное расположение духа. Обычно и так не бывая улыбчивым, Андерсен в зимние дни становился еще более угрюмым, уходя в себя.

Он не любил это время года, оно с неизбежностью вовлекало его в состояние неопределенности и даже печали. Андерсен не мог объяснить себе, почему это происходило, что именно угнетало его. Однако с началом зимы он окончательно начинал вести затворническую жизнь. Редко теперь выходил на улицу, а если это случалось, то совсем ненадолго, в лучшем случае в соседнюю лавку за провизией.

Андерсен жил один, и покупки не отнимали много времени. А после того, как мальчишка, прислуживавший в лавке, возвращал ему в мешке купленные продукты, спешил поскорее вновь вернуться в свою маленькую квартиру на втором этаже и сидеть там, отстранившись от мира. Чувство уединения целиком подчиняло его себе. Оно рождало состояние абсолютного покоя, к которому Андерсен особенно стремился в эту пору.

В глубине души Ганс-Христиан Андерсен понимал, что его едва ли не полная растворенность в стенах маленькой съемной квартирки выглядит, по меньшей мере, странно с точки зрения привычного восприятия. В Копенгагене было немало мест для увеселения, а зимой к ним добавлялись многочисленные катки, где проводили свободное время горожане. Как было весело в такой обстановке! Играла музыка, беспрерывно зажигались бенгальские огни, звучал людской гомон. Но Андерсен словно не ощущал всего этого.

Нет-нет, он еще не потерял здравый смысл, не утратил умения наблюдать за своими чувствами. Но отлично понимая все происходящее с ним, Андерсен решительно не хотел ничего менять в своем образе жизни, гнал прочь эти мысли. Если уж жизнь не сделала его по-настоящему счастливым, не дала семьи и детского смеха в доме, то пусть и повседневность на склоне лет окажется органичной этому. И тогда не надо будет упрекать себя в лицемерии и показухе, заслоняющей реальность.

Эти невеселые чувства, которые приходили к Андерсену в последние годы не раз, вдруг опять навязчиво проступили в его сознании – настолько, что он осязаемо поежился от них и вжался сильнее в кресло, в котором сидел закутанным в шерстяной плед. Ему вдруг стало отчетливо понятным, что иной жизни у него не будет, что впереди его ждет лишь давящая пустота, выносящая приговор всей его неустроенности.

Он уже написал и – что немаловажно – опубликовал две с лишним тысячи рассказов, поэм, пьес и, конечно, сказок, сделавших его известным чуть ли всей читающей Европе. Но что толку от всех этих произведений, пусть даже и получивших большое признание, если повседневная жизнь приносит только разочарование?!

Он привстал с кресла, чтобы заварить себе чаю. Вкупе с несколькими каплями рома тот непременно взбодрит его, придаст силы, в которых так нуждался Андерсен. Он уже было направился на кухню, но во входную дверь неожиданно позвонили. В тишине дома звонок прозвучал особенно громко.

«Кто бы это мог быть?», – подумал Андерсен. Он не ждал, да и не хотел видеть никого. Но, помедлив, все-таки открыл дверь.

На пороге стоял Сванте Йохансон, живший за стенкой.

Как и у Андерсена, у него уже давно никого не было – ни родных, ни близких. Поговаривали, что когда-то Йохансон был женат и даже имел детей. Но к тому времени, когда судьба свела его с Андерсеном, все это осталось в прошлом. Жена много лет как умерла, дети разъехались неизвестно куда и об отце не вспоминали, продовольственная лавка, которую Йохансон держал неподалеку от дома, прогорела. Сам же он напоминал сейчас старого и неустроенного человека.

Йохансон всегда был одет в один и тот же сюртук, давно потерявший форму и нечищеный бог знает сколько времени. В нем он ходил и зимой, и летом и тем самым был похож на Андерсена.

Что же касается Андерсена, то у него было три сюртука. Однако их внешний вид казался ничуть не лучше костюмов Йохансона, и это совсем не сочеталось с его писательской известностью.

Впрочем, кто сказал, что популярный поэт и сказочник непременно должен выглядеть модником? Свой внешний вид Андерсон, как и Йо-хансон, совсем не замечал. Его не волновало, как он выглядит. Если что и беспокоило по-настоящему, то это возможность завершить в срок все начатое им на бумаге. Завершить и предстать перед Всевышним достойно – как и подобает человеку, честно прожившему отведенные ему годы.

Йохансон нечасто, но все же заходил к Андерсену – просто так, поболтать. Оба они жили одиноко, и именно поэтому, видя родство душ, Андерсен не чурался соседа. Даже наоборот, неизменно привечал его, ведя с ним долгие беседы о том мире, который окружал их двоих. В неустроенном жилье Йохансона царил полный разор. И поэтому тот чаще сам заходил к Андерсену. И засиживался подолгу, как и подобает двум холостякам.

Они неизменно обращались друг к другу по фамилии. Во второй половине XIX веке так было принято во всей Скандинавии. Вот и Андерсен с Йохансоном общались точно так же.

Обычно их неспешные беседы продолжались по вечерам, когда дневной свет на улицах постепенно сменялся на сумеречный, а жизнь за окном все больше погружала обоих в некое странное таинство, позволявшее им приоткрывать друг другу свои души. И они привычно вели эти неторопливые диалоги, забывая о времени и повседневных заботах.

В этот раз Йохансона почему-то живо интересовал сам Андерсен, и он все допытывался у него, какой именно смысл тот хотел вложить в некоторые из созданных им сказок.

– Я часто вижу в них тебя, Андерсен, – попыхивая трубкой, неспеша говорил ему Йохансон. – Я читал твою сказку о гадком утенке. Это же ты тот самый утенок. Ну, признайся, что ты, тысяча чертей! Я увидел в жизни этого маленького и несчастного существа твои, Андерсен, боль и страдания. Тебя нещадно била жизнь, ты сам мне об этом говорил. Но ты, слава Творцу, не озлобился после этого.

– Да, меня била жизнь, – приглушенным голосом согласился Ганс-Христиан. – Я рассказывал тебе, что в свое время так и не закончил учебу. В той школе, куда меня поначалу определили, учителя все время держали при себе розги. Меня часто стегали ими перед всем классом – если я не мог правильно ответить. А потом… Потом меня перевели в другую школу – в Эльсиноре. Там уже не было розог, но жизнь моя не стала легче. Я был отстающим и