Газолин - Виктория Голубева

– И еще посмотри: на фото скорость нарастает, – он перемещает трубочку на зеленую линию, – а в отчете – снижение скорости и торможение.

Я слежу за его движениями. Графики отличаются так сильно, что даже мне понятно, что они из разных гоночных моментов: один стрелой стремится вверх, другой – ломаный, рваный.

– Давай перепроверим.

Мы снова смотрим на графики, читаем подписи. Все сходится. Хантер прав.

– Значит, и правда не Роберт переключил передачи, а тормоза не работали.

Иногда мне снятся кошмары, где Роб снова и снова врезается в ограждение на Судзуке. И там по радио всегда одни и те же слова: «Тормоза мягкие».

Хантер залпом допивает кофе и с глухим стуком ставит чашку на блюдце.

– Это не случайность, – шепотом говорю я. Кажется, если произнести это громче, все станет по-настоящему реальным.

Хантер отвечает не сразу. Заговорив, он скорее размышляет вслух, чем ждет моего ответа:

– Подделка телеметрии наказуема. Чтобы решиться на нее, нужны веские причины. – Он скрещивает руки на груди, нога под столом отбивает нервный ритм. – Как и для того, чтобы подстроить аварию.

Поворачиваю голову к окну за его спиной. По дороге напротив медленно и тяжело ползет грузовик. Я провожаю его взглядом.

– Но зачем? Болид «Меркурия» летел, Роб лидировал в чемпионате, – поворачиваюсь обратно и, не глядя, беру чашку с остывшим кофе.

– А может, слишком быстро летел? – задумчиво спрашивает Хантер. Его нога под столом замирает. – Подозрительно быстро?

– Ну нет, не может быть!

Моя вера в ФИА непоколебима. Я не представляю, как их можно обмануть. Хотя телеметрию же кто-то подделал…

– То есть ты допускаешь, что аварию могли подстроить, но не веришь, что машина не соответствовала регламенту и имела преимущество?

Я молчу, пытаясь переварить услышанное, а Хантер продолжает:

– У ФИА могли возникнуть сомнения из-за слишком высоких результатов. Тогда и авария укладывается в картину: ее организовали, чтобы замести следы.

Нас прерывает официантка. Она ставит перед нами две тарелки с треугольниками вишневого пирога. Начинка вытекает из хрустящего теста, и от нее поднимается пар.

Мне не верится, что все это происходит наяву, а не в остросюжетном боевике: нарушение регламента, подстроенная авария. Если ставки так высоки для того, кто это все затеял, мы вполне можем оказаться в опасности, если начнем задавать слишком много вопросов.

Боже, какая же я дура! Так открыто копалась во всем…

Отламываю кусочек пирога и подношу ко рту, но с вилки срывается ярко-красная капля варенья. Она падает прямо на толстовку и медленно, вязко стекает вниз под собственным весом.

– Нам нужно быть осторожнее, – произносит Хантер.

Я смотрю на алое пятно, расползающееся по ткани.

Слишком поздно.

Глава 27. Сиена

Абу-Даби, ОАЭ

Хантер проходит мимо меня к выходу из моторхоума. Легкое касание рук – вот максимум, который мы можем себе позволить. Никаких разговоров, украденных поцелуев или взглядов глаза в глаза.

Важно, чтобы нас никто не видел вместе, ведь мы не знаем, кто наблюдает.

Я почти уверена, что кто-то следит за каждым моим шагом. Вот и сейчас чувствую на себе тяжелый взгляд. Оглядываюсь – никого. Только Энн стоит позади, у самой лестницы, и что-то говорит в рацию.

Показалось.

В кафетерий врывается Даррен. Он так зол, что за ним тянется шлейф ярости. Что случилось? Я судорожно перебираю в памяти, что могло пойти не так. Вроде все под контролем: задачи в работе, нет задержек или простоев, все идет по плану.

Он явно направляется ко мне.

Я сглатываю. Мамочки…

– Какого гребаного хрена, Сиена?! – орет он на весь зал так, что даже Хантер, уже вышедший на улицу, оборачивается на шум.

Инстинктивно втягиваю голову в плечи. Ненавижу, когда на меня кричат, будто в прошлое возвращаюсь. Глубокий вдох, и я снова в настоящем: теперь меня так легко не напугать.

Я расправляю плечи, смотрю Даррену в глаза и самым профессиональным тоном спрашиваю:

– Что-то случилось?

– Вы только посмотрите на нее! Да, случилось. – Даррен весь как оголенный провод: дотронься, и тебя ударит разрядом в двести двадцать. – Когда ты в последний раз разговаривала со своими ювелирщиками? Почему я узнаю об их выходе из проекта от моего, мать его, секретаря?!

Желудок будто проваливается вниз, оставляя после себя пустоту. Меня разрывают на части неизвестность и чувство вины: как я могла не уследить?! Да и что такого могло случиться, что компания, сама инициировавшая сотрудничество, в один день решила уйти из проекта?

Энн бесшумно подходит и останавливается за спиной Даррена. Прижимает к груди планшет и смотрит на меня озабоченным, почти родительским взглядом.

Ее присутствие придает мне уверенности.

– Даррен, я думаю, произошло недоразумение. Сейчас же им позвоню и все улажу, – говорю я чуть быстрее, чем следовало бы, но контролировать эмоции становится все сложнее.

– Если ты не в состоянии удержать одного спонсора, какого черта лезешь в продакшен со своими предложениями? Которые, кстати, стоят денег. – Даррен будто не слышит меня и продолжает орать: – Мы перестроили график, переписали эпизоды – и ради чего? Чтобы заплатить за это деньгами, которых у нас нет?!

Молчание. Я пытаюсь успокоиться, чтобы ответить что-то профессиональное, но все, на что хватает сил, – удерживать на лице маску спокойствия и дышать. Мысли рассыпаются.

Вокруг нас уже собралось несколько человек. Они все стоят поодаль, но их взгляды прикованы к нам и будто обжигают.

– Ты слишком дорого нам обходишься, – выплевывает Даррен и уходит.

Его шаги гулко отдаются в тишине, повисшей над нами.

Он уволил меня?

Я не могу позволить себе потерять эту работу. Она нужна мне для магистратуры. Даррен и его рекомендация сейчас важнее воздуха, который я вдыхаю. Если он меня уволит, я никогда не найду достойную работу в киноиндустрии.

Все смотрят на меня. Ждут, что я заплачу. Нина бы так и сделала.

Но я не она.

Я разберусь с этим. Еще минуту, и я возьму себя в руки и пойду звонить ювелирщикам.

Пиликает телефон. На экране – уведомление о сообщении. Хантер. Наверное, хочет узнать, все ли в порядке. Потом прочитаю.

Я переворачиваю телефон экраном вниз и убираю в задний карман.

Кто-то мягко касается моего локтя. Я поднимаю голову и вижу Энн. Она смотрит участливо: во взгляде – понимание, вовлеченность.

И жалость.

Слезы мгновенно выступают на глазах. Чужое сочувствие разрывает броню, которую я так старательно вырастила вокруг себя, потом появляется злость.

Не надо меня жалеть. Я еще не проиграла.

Глубокий вдох, и я будто втягиваю слезы обратно. На лице снова появляется знакомая маска.

– Все хорошо, –