Десять погребальных нот - Ирина Игоревна Голунцова

Лёжа на холодном каменном полу, ощущая щекой мелкие песчинки, втягивая с воздухом запах земли и сырости, Хань Цзишэ больше ничего не мог поделать: ни встать, ни сесть, ни пошевелиться. Вокруг царил полумрак, и только сейчас его посетила догадка, что он находится в небольшой пещере или гроте, где ряд оплавленных свечей, замуровавших под растаявшим воском груду камней, разгоняет тьму.

Чья-то рука легла на его голову и помогла оторвать её от пола. Хань Цзишэ почти не реагировал на прикосновение, но тут перед лицом появилась деревянная миска, и он опустил взгляд. Стоило прохладной воде коснуться потрескавшихся губ, как Хань Цзишэ из последних сил жадно втянул в себя воду. Из-за спешки он подавился и, пролив треть содержимого, закашлялся. Боль снова дала о себе знать, отчего он рухнул на пол, интуитивно свернувшись в позу эмбриона.

Тяжёлое дыхание срывалось с искусанных губ, глаза щипало от пролитых слёз. Красные кольца стёртой кожи на запястьях жгли огнём, но за всей этой болью Хань Цзишэ начал чувствовать что-то новое. Будто в его груди расцветала сила, но пока ещё слишком слабая, чтобы помочь ему побороть агонию.

Нань Гуацзы помог ему чуть приподняться и положил голову себе на колени. Хань Цзишэ ощущал себя безвольной тряпичной куклой, которую можно крутить, как хочешь, а она не сможет сопротивляться. Закрыв глаза и превратившись в один воспалённый нерв, Хань Цзишэ вздрогнул, когда его груди коснулась ладонь – там, где билось сердце.

– Ты молодец, брат Хань. Всего за два дня мы смогли довести тебя до уровня заложения основы духа. Даже способному воину с хорошим потенциалом к духовному развитию потребовалось бы несколько десятков лет… Хорошо быть духом, не так ли? – с неестественным озорством хохотнул Нань Гуацзы, погладив собеседника по волосам. – Диюй принял тебя, брат Хань, и скоро ты примешь Диюй. Примешь имя, которое возложит на тебя это место, и тогда у тебя будет достаточно сил, чтобы спасти госпожу Хань. А ещё помочь мне. Одной стрелой сразим двух ястребов[119], а потом…

Нань Гуацзы продолжал говорить, но Хань Цзишэ, пребывая на грани сознания, не мог уследить за ходом его мыслей. Он смотрел в потолок, на фоне которого мелькало улыбающееся лицо мучителя. Медленно моргая и удивляясь, почему Нань Гуацзы не понимает, что ему нужно дать ещё воды, чтобы утолить жажду, Хань Цзишэ слышал чей-то смех. Смех, перерастающий в вой. Кто это завывал? Почему Нань Гуацзы этого не слышал?

Хань Цзишэ прикрыл глаза и смиренно выдохнул. Сил больше не осталось. Его больше не удерживали путы, но даже без них он не смог бы подняться, не говоря о том, чтобы убежать. Он оказался в море печали без границ[120] и вот-вот рисковал пойти на самое дно. Может, боги смилостивятся над ним и дадут спокойно умереть?

Губ коснулось что-то твёрдое, гладкое и тёплое. Тело отреагировало быстрее, чем Хань Цзишэ успел понять произошедшее: резко распахнув глаза, он дёрнулся, но Нань Гуацзы уверенным рывком притянул его к груди, хватая за нижнюю челюсть. Тонкие пальцы с такой силой давили на щёки, что у Хань Цзишэ заболели зубы; казалось, вот-вот сломается челюсть, но это не помешало ему упрямо бороться.

– Брат Хань, прошу, тебе нужно закончить процесс.

– Нет… нет, пожалуйста, не надо…

Теперь он не огрызался. Теперь он умолял, и эти мольбы звучали так жалобно, что Нань Гуацзы устало вздохнул и опустил руку с пилюлей. Однако продолжал крепко держать одной рукой Хань Цзишэ – явно не хотел, чтобы у того появилась малейшая возможность сорвать его планы.

– Гуацзы… прошу, – каждое слово вырывалось из горла с такой тяжестью, что, казалось, последние силы вот-вот оставят его. Хань Цзишэ не хотел терять сознание: оказаться в лапах этого изверга без малейшего понимания происходящего было намного ужаснее, чем терпеть боль. – Просто дай умереть…

– Прости, брат Хань, – с сожалением вздохнул Нань Гуацзы и успокаивающе погладил несчастного по бледной щеке. – Но если остановимся, боюсь, хуже станет и мне. Я ведь стараюсь для нашего общего блага, брат Хань. Потерпи немного, и всё будет хорошо.

Эта умиротворяющая улыбка разожгла искру злости, Хань Цзишэ почувствовал прилив сил, но их хватило лишь на то, чтобы чётко прорычать:

– Если я выживу, я убью тебя, клянусь!

– Какой же ты злой, брат Хань, – нахмурился Нань Гуацзы. – Ведёшь себя, словно маленький ребёнок. Я многим рискнул, даровав тебе такую силу. Так что будь благодарен, иначе я не буду делиться с тобой духовной энергией, чтобы смягчить боль, и не буду давать воды, чтобы утолить твою жажду. Хочешь мучиться, проходя все стадии?

Как же бесил его поучительный тон. Скривившись и сжав кулаки, Хань Цзишэ едва удержался, чтобы не плюнуть ему в лицо. Отведя взгляд, он раздражённо прошипел:

– И сколько ещё это терпеть?

Видимо, восприняв его вопрос буквально, словно оттепель, которая обычно наступает после лютой зимы, Нань Гуацзы обрадованно улыбнулся. Его пальцы – тонкие, кажущиеся противными из-за схожести с паучьими лапками, – пробежались по его щеке и вновь оправили волосы. У губ Хань Цзишэ вновь появилась пилюля, грозившая растечься по языку пламенем боли.

Маленький шарик переливался перламутром в свете горящих свечей, от него исходило предательски манящее тепло, словно от сдобной выпечки, но на самом деле ему предлагали сожрать раскалённый уголь. Есть ли смысл сопротивляться? Ему не сбежать, он вляпался в дерьмо, из которого можно выбраться лишь напролом, а если сдаться, его ожидает кое-что похуже смерти.

Выругавшись, Хань Цзишэ позволил Нань Гуацзы протолкнуть ему в рот пилюлю. Тело рефлекторно приготовилось к боли, напряглось, задрожало, а сердце забилось сильнее от страха. Жжение обволокло язык и стекло в горло, отчего Хань Цзишэ едва не выплюнул эту отраву. Надо лишь потерпеть, просто потерпеть… потерпеть…

– Умница, брат Хань. Осталось ещё семнадцать пилюль.

Семнадцать пилюль!

Теперь Хань Цзишэ взмолился уже не о спасении, а о скорой гибели…

Глава 21

Разрушенное тело, собранная душа

Если Хань Цзишэ думал, что буквально родился после отравления тем напитком, то нынешнее его состояние вообще не поддавалось никакому описанию. Он потерял счёт времени и в какой-то момент не просто лишился сознания от боли, но и в моменты прояснения перестал воспринимать окружающее. Вокруг была только боль, боль, боль и боль.

Боль. Боль стала верной спутницей, не желающей выпускать его из своих крепких объятий. Будь он жив,