Десять погребальных нот - Ирина Игоревна Голунцова

то, наверное, помер бы пару раз. Хань Цзишэ отчего-то не сомневался, что в какой-то момент действительно умер, а потом Диюй вновь выплюнул его, как пережёванную блоху. Если бы не это чудотворное влияние Диюя, он бы точно тронулся умом.

Хотя не исключено, что и вправду тронулся.

Хань Цзишэ просыпался несколько раз, однако ему не хватало сил даже подумать о том, что нужно открыть глаза и осмотреться. Тело превратилось в иссушенный кусок плоти, которому не требовались ни вода, ни уход; он словно застыл во времени, как мошка в окаменевшей смоле.

С трудом верилось, что пытки подошли к концу. Или, как называл их Нань Гуацзы, дар, преображение. Во что он пытался переродить его, Хань Цзишэ едва ли понимал, а сейчас и подавно понятия не имел, что с ним стало, что ему довелось приобрести, а что потерять.

После попыток, которым он потерял счёт, сон наконец-то ослабил свои объятия, позволяя Хань Цзишэ осознать себя в реальности. Голова казалась неподъёмной, тело гудело и ныло от бесконечных судорог, которые ему пришлось пережить, и только странное тепло, циркулирующее внутри вместе с кровью, помогало быстрее прийти в себя.

Задаваться вопросом, сколько прошло времени, Хань Цзишэ пока не торопился. Мысли с трудом цеплялись одна за другую, пока он пытался разлепить веки и отбиться от навязчивых объятий сна. Хватит лежать безвольным куском мяса. Собравшись с духом, Хань Цзишэ заставил себя перевернуться на бок, а затем и на живот, чтобы, опираясь о предплечья, приподняться с кана.

С кана… Опухшие веки не позволяли сразу открыть глаза, но в приглушённом свете бумажного фонаря Хань Цзишэ увидел перед собой подушку и матрас, который, на удивление, оказался довольно мягким и чистым. В нос уже не ударяла сырость, отдающая гнилью и землёй, в какой-то степени Хань Цзишэ испытывал чувство некоторого комфорта, но что-то его смущало. Но что – этого он не мог понять.

Наверное, за время его раздумий сгорела бы половина палочки благовоний. Он уставился на свои запястья, освобождённые от деревянных колодок. Не осталось даже красных следов, кожа зажила, словно и не было никаких увечий.

Хотелось бы знать, как Нань Гуацзы удалось снять с него колодки, ведь у Хань И, которой сломали хребет во время одного из испытаний, они никуда не исчезли после оживления. Но это уже казалось не столь важным.

С трудом сев на кане, Хань Цзишэ осмотрелся – всё тот же мрачный интерьер, только теперь его окружали деревянные стены, а не холодный камень промозглой пещеры. Вместо импровизированного алтаря из десятков оплавленных свечей скромную, чистую комнату освещал одинокий фонарик, обтянутый бумагой. Словно загипнотезированный, наблюдая за рассеянным светом и слушая лишь звон в голове без единой мысли, Хань Цзишэ довольно долго разрывался между желанием упасть обратно в постель и выйти из комнаты.

Решив, что хватит потакать своим слабостям, он рывком поднялся с кана и тут же рухнул на пол, больно ударившись коленями. Закряхтев и скривившись, Хань Цзишэ невольно подумал, что в таком измотанном состоянии его способен поразить даже слабый ветер[121], так что не стоило и думать о побеге. Его если не нагонят, то он сам свернёт себе шею, банально запутавшись в своих ногах.

Найдя на столе сложенный нижний халат, Хань Цзишэ накинул его на плечи, чтобы не разгуливать с голым торсом. И только когда тонкая хлопковая ткань коснулась тела, он обратил внимание на чёрные узоры татуировок, покрывающие его от груди до живота. Осторожно прощупав их подушечками пальцев, Хань Цзишэ лишь устало выдохнул. Он ничего не чувствовал – ни злости, ни страха, ни обеспокоенности. Минувший кошмар опустошил его не только физически, но и морально, поэтому он покинул свои покои, оставив ненужные переживания.

Судя по всему, он оказался в постройке сыхэюань, поскольку коридоры всё никак не заканчивались и будто шли по кругу. Все двери в этих бесконечных мрачных коридорах были заперты, и в какой-то момент Хань Цзишэ начало казаться, будто кто-то удерживал их изнутри. Об этом свидетельствовали шепотки, которые он улавливал обострившимся слухом. Тихие хрипящие голоса доносились из мрачных углов, куда не доходил свет фонариков. Он служил лишь ориентиром, помогавшим не врезаться в стену или дверь.

Хань Цзишэ реагировал на посторонние шумы с мрачным недоверием. Останавливаясь, чтобы прислушаться и присмотреться к источнику голосов, он замечал полупрозрачных существ, напоминавших не то злых духов, не то цзао шэней[122]. Поначалу пришла мысль, что духи хотят напугать его или просто понаблюдать за ним, но когда они понимали, что Хань Цзишэ смотрел на них, то с испуганным урчанием убегали. Мысль о том, что эти мелкие твари боялись его, отчего-то вызвала у него лёгкое раздражение и в какой-то степени даже презрение.

Пробродив по поместью так долго, что ноги налились слабостью – в общем-то недолго, однако Хань Цзишэ показалось, что прошла целая вечность, – он наконец отыскал двери, ведущие на улицу. Деревянные створки отворились со скрипом, от которого, вероятно, проснулись все обитатели дома, и холодный ветер ударил ему в лицо. Глубоко вдохнув, Хань Цзишэ почувствовал прилив лёгкой бодрости. Прохлада спасала от жара, который мучил его долгое время.

Прикрыв глаза и позволив себе насладиться моментом безмятежности, Хань Цзишэ чувствовал себя заново родившимся.

Выйдя из сыхэюаня через открытые ворота, Хань Цзишэ оказался на широкой дороге, идущей вниз между рядами мрачного леса. Всё ещё ощущая на себе взгляды прячущихся во тьме странных существ, которые продолжали наблюдать за ним, он безразлично хмыкнул и неспешно двинулся вперёд. Пасмурная погода с тяжёлыми чёрными тучами и мелкой моросью радовала его куда больше, чем любой намёк на солнце и тепло, – странно, ведь он всегда любил лето и ясное небо. Теперь же будто всё его существо наполнилось сыростью и мраком, содрогаясь от одной мысли о солнце.

Дорога оказалась недолгой и вывела Хань Цзишэ к бескрайнему бурому морю, берега которого скруглялись и исчезали за дремучим лесом. К запаху сырости добавился лёгкий смрад. В носу защипало, в желудке начались спазмы. Отойдя к ближайшему дереву и оперевшись о его массивный ствол, Хань Цзишэ переборол накатившую дурноту, которая сопровождала его на протяжении прогулки.

Давление в среднем даньтяне усилилось, разгоняя энергию по меридианам и наполняя тело опасным жаром. Лёгкость, охватившая Хань Цзишэ после выхода на улицу, лопнула, подобно мыльному пузырю. Закашлявшись и вонзив ногти в шершавую кору, Хань Цзишэ с отвращением почувствовал, как усилилась пульсация в области желудка. Он с трудом сдержался, чтобы не опорожнить его, а когда приступ