Десять погребальных нот - Ирина Игоревна Голунцова

– Вижу, тебе уже лучше, брат Хань.

Внутренне содрогнувшись, но сохранив видимое спокойствие, Хань Цзишэ медленно выпрямился, а вот чтобы выдрать пальцы из дерева, пришлось приложить усилие. Нахмурившись, он приготовился одарить Нань Гуацзы мрачным, ненавидящим взглядом, но когда обернулся, его лицо вытянулось в смятении. Вместо привычного утончённого юноши перед ним предстал бледный молодой мужчина в тёмных мешковатых одеждах, чьи чёрные длинные волосы струились водопадом из-под высокой чиновничьей шапки.

Воспоминания пробили голову острым клином, перед глазами замелькали всполохи пламени, а нос уловил запах гари, из-за чего, покачнувшись, Хань Цзишэ едва не упал. Прислонившись к дереву, он сгорбился и враждебно уставился на злого духа, высматривая в нём черты Нань Гуацзы. И как он мог не заметить их сходства в ту ночь? Неужели так обезумел от страха, что за ароматной травой не учуял вони[123]?

На губах Нань Гуацзы заиграла снисходительная улыбка, которой обычно родители одаривали своих упрямых детей.

– Ты… – прохрипел Хань Цзишэ, вспоминая всё, что ему рассказала Шу Дуньжу об этой твари. – Ты – Хэй Учан, чиновник Диюя, так?

– О-о, – тёмные брови взметнулись вверх, подчёркивая приятное удивление Нань Гуацзы. – Ты не можешь не радовать, брат Хань. Хотя тебе стоит теперь привыкать и к своему новому имени, и к моему официальному.

– Что?

– Ну как что? – хохотнув, Нань Гуацзы склонил голову набок. – Я ведь говорил, что ты получишь особую силу, благодаря которой сможешь помочь госпоже Хань, разве нет? Догадываешься, что это за сила? Всё не так сложно. Раз этот достопочтенный – Хэй Учан, то ты…

Нань Гуацзы выдержал драматичную паузу, чтобы Хань Цзишэ сам высказал догадку, но он молчал, уставившись на собеседника так, словно тот предлагал ему сожрать лягушку. А затем, вздрогнув и сбросив оцепенение, Хань Цзишэ действительно задумался над происходящим. Далось это непросто, после пережитого кошмара в голове всё ещё царил хаос, а накатывающая дурнота не упрощала задачу.

– Нет… нет, бессмыслица какая-то. Мы же видели его тогда, на третьем судилище. Бай Учана.

– И?

– И… – Хань Цзишэ растерялся.

Чем больше он думал, тем хуже ему становилось, и в какой-то момент рвотные позывы стали настолько жгучими, что его стошнило. Он схватился за дерево, чтобы не упасть, когда его начало выворачивать наизнанку в приступе тошноты. На глаза навернулись слёзы, слюни и желчь испачкали подбородок, но как бы противно ни было, он продолжал сплёвывать дрянь, пока не стало легче. А когда зрение прояснилось и Хань Цзишэ увидел, что из него вышло, он в ужасе отшатнулся и, споткнувшись, упал на землю. В луже его рвоты копошились жирные белые черви, напоминающие опарышей.

– Что за?.. – утерев подбородок, прохрипел Хань Цзишэ, отчего вновь чуть не вывернуло наизнанку от отвращения.

– Ну… – в задумчивости протянул Нань Гуацзы. – Вполне ожидаемая реакция тела, когда душа поглощает износившуюся душу, служившую сосудом силы. Если без предисловий, ты сожрал двадцать шесть духовных пилюль, сделанных из предыдущего Бай Учана, – поглотил как его оболочку, некогда бывшую душой, так и его силу.

– …

– А то, что из тебя выходит, – это остатки оболочки, – с мрачной грустью подметил Нань Гуацзы, а затем и вовсе добил Хань Цзишэ: – Останки того, что осталось от моего дорогого брата.

Хань Цзишэ посмотрел немигающим взглядом на Нань Гуацзы, затем опустил глаза к белым личинкам и, не удержавшись, вновь прочистил желудок. Казалось, чем дольше он думал о том, что этот ненормальный ублюдок скормил ему своего брата, тем сильнее становились приступы рвоты, и даже когда внутри ничего не осталось, Хань Цзишэ хотелось вылезти из своей кожи.

Стоя на четвереньках и тяжело переводя дыхание, он уже и не знал, что ему делать, как правильно реагировать на происходящее. В мыслях царил штиль, в то время как тело разрывала буря.

– Помнишь, я рассказывал тебе о своём брате? О нашей жизни? – нарушил повисшую тишину Нань Гуацзы своим успокаивающим нежным голосом. – Он не знал, когда нужно отступить в поисках правосудия, и когда я нашёл себе покровителя, счёл это посягательством на мою свободу. В итоге меня замучили прямо у него на глазах, а затем пристрелили и его, после чего вывезли в лес в холодную зиму и выкинули, словно мусор. Мы тогда находились в западной Цинь[124] рядом с горами… так что мы тоже попали в Диюй, оказавшись рядом с обителью всевышних, – с невесёлой ухмылкой заметил Нань Гуацзы.

Подойдя к Хань Цзишэ и убедившись, что тот не собирался драться или ругаться, он присел рядом и с заботой старшего брата вытер его лицо рукавом своего одеяния.

– Мой брат чувствовал огромную вину за случившееся, и даже после смерти продолжал винить себя. Нам с ним удалось миновать семь судилищ, прежде чем наши кандидатуры заинтересовали Учанов. Они хотели отправиться на круг перерождения, а я – жить и осознавать себя. Для меня Диюй стал театром, в котором старший брат пытался получить искупление терзающей его вины. Но с каждым годом его сознание угасало, сила Бай Учана захватывала его душу, пока он просто не обратился сосудом, управляемым волей Диюя.

Вздохнув и поднявшись с травы, Нань Гуацзы протянул руку Хань Цзишэ, который с подозрением посмотрел на неё и не сразу решился принять помощь.

– То, что ты поглотил, – это оболочка из духа моего брата, которая содержала силу Бай Учана. – Улыбнувшись тому, что Хань Цзишэ не оттолкнул его, он на мгновение сжал его ладонь в знак благодарности, а затем отступил ближе к берегу. – Обычно Учанов выбирает владыка Диюя или сама воля Диюя. То, что я сделал… наверное, вызовет бешенство у владыки Диюя. Но о смене Бай Учана узнают не сразу. Он и так вызывал у многих вопросы своим поведением, так что…

– Опустим лирику, – прервал его Хань Цзишэ, поравнявшись и наградив суровым взглядом. – Зачем ты дал мне эту силу?

– Потому что мне нравится брат Хань. Я нашёл его наиболее достойным среди всех, кого встречал у первых врат Диюя.

– За сто лет ни одного не нашлось, что ли?

– Ох, более чем сто лет, – снисходительно улыбнулся Нань Гуацзы. – Не забывай, брат Хань, что время здесь течёт иначе.

– И ты всерьёз предлагаешь поверить, что это единственный критерий оценки? Предупреждаю, дурить меня сейчас – вообще не лучшая идея.

– Ты особенный, брат Хань, особенный в моей ситуации. И ты мне нужен, чтобы установить порядок во внешнем море Диюя. Охотники стали уж чересчур