Джейн Эйр – охотница на оборотней - Андрей Олегович Белянин

Взволнованная Бесси, заглянув в спальню, помахала, подав сигнал, чтобы я вышла к ней, оставив хозяйку в покое. Моя аудиенция была окончена.

Десять дней мистрис Рид провела в беспамятстве, и с ней невозможно было вести никакого разговора. Вооружившись карандашами и бумагой, я садилась у окна и рисовала. Однажды я взяла мягкий черный карандаш и по наитию принялась рисовать портрет, осознав, что из-под карандаша моего выходит лицо мистера Рочестера.

– Это портрет кого-то из ваших знакомых? – спросила Элиза, подойдя ко мне.

– О нет, это лишь моя фантазия, – солгала я.

Не было никакой необходимости говорить правду Элизе Рид. Джорджиана тоже взглянула на мои рисунки, и они ей понравились. Но мистера Рочестера она назвала безобразным мужчиной. Обе сестры признали мой талант и попросили нарисовать свои портреты.

Я с удовольствием согласилась, и каждая девушка позировала мне несколько сеансов, за которые мы сблизились, насколько это было возможно в нашем положении непримиримых врагов. Отношения наши стали намного теплее.

Джорджиана Рид, получив от меня рисунок в свой альбом, пришла в восторг и вызвалась гулять со мной. Два часа мы гуляли вокруг дома, нарезая круги, словно лошади на скачках. Весело и в красках моя кузина расписывала яркую зиму, проведенную в Лондоне, ее ошеломительный успех в обществе и влюбленных кавалеров, штабелями складывающихся у ее каблучков и стоящих в очереди, чтобы поцеловать изящную ручку красавицы.

Казалось, девушку вовсе не заботят ни болезнь матери, ни смерть брата. Впоследствии каждый день прекрасная Джорджиана говорила лишь о кавалерах и мечтах устроиться в Лондоне.

Элиза говорила мало, у нее не было времени на разговоры. Мисс Элиза всегда была занята: трижды в день она читала молитвенник, объяснив однажды, что ищет мистический смысл в каждом слове. Ежедневно три часа она расшивала золотом малиновое сукно, которое должно было стать покровом для алтаря новой церкви, возведенной ею возле Гейтсхеда.

Два часа Элиза посвящала своим мемуарам, еще два – работе в огороде, а затем один час – денежным счетам и подведению итогов дня. Она вовсе не нуждалась ни в компании, ни в разговорах и была совершенно счастлива в своем одиночестве.

– Поведение брата Джона и грядущее разорение семьи (а оно непременно произойдет) глубоко ранили меня, – призналась она однажды в момент откровения. – Но я, глядя на то, как все катится в бездну, заранее приняла меры. Мое собственное имение, слава Господу, обеспечено. Мне остается лишь исполнить свой желанный и давно данный обет, и я скоро предвижу его исполнение, поскольку матушка скоро умрет. И после ее похорон я буду сама искать для себя успокоения в таком месте, куда не проникают волнения и страсти глупого света. И как бы была я счастлива, если бы и другие несчастные женские души, в которых животное начало взяло верх над божественным, нашли покой вместе со мной.

– А мисс Джорджиана? – спросила я. – Она поедет с вами?

– О нет! К счастью, у нас нет ничего общего. Джорджиана погрязла в миру и во грехе, она только о том и мечтает, чтобы пить кровь из лондонских толстосумов, вы же сами слышите ее хвастливые фантазии ежедневно. И я предвижу ее неминуемую гибель, похожую на гибель нашего беспутного братца. Не вы ли принесете ей эту гибель, мисс Эйр? – Элиза внимательно посмотрела на меня, и я узнала взгляд мистрис Рид. – Не отвечайте на глупый и праздный вопрос, мне нет до того дела. Пусть каждая из нас идет своей дорогой.

Джорджиана при этом целыми днями скучала, лежа на софе, и грезила о Лондоне.

– Уж лучше бы я эти два-три месяца прожила в столице и там дождалась, когда здесь все будет кончено.

«Все будет кончено». Как холодно и точно. Возможно, мистрис Рид и заслужила такое отношение, но во мне поднялся гнев, перемешанный с долей сострадания к ненавидящей меня тете.

Элиза, обычно равнодушная к выходкам и репликам сестры, вдруг встала из кресла, прямая и высокая, как черная скала, держа в руке свое багряное шитье. Ткань упала на пол, смешавшись со складками платья, будто густая кровь полилась из ее ладони на старинный ковер.

– Джорджиана! – резко заговорила она, словно вбивала в стену молотком каждое слово. – Никогда не было, нет и не будет на земле животного такого же мелочного, легкомысленного и нелепого, как ты! Какой позор мне, что ты – моя кровная сестра! Ты не должна была появляться на свет божий, потому что не приносишь никакой пользы своей жалкой жизнью. О, как ты могла бы жить! С твоими данными, с твоим капиталом! Ты могла бы стать существом разумным, сосредоточиться на своей душе и противостоять животным своим порокам! Вместо этого ты ищешь любые способы, чтобы потакать своей животной слабости, своей звериной самости. И если никто не желает удовлетворить твое тщеславие, твою гордыню и похоть – ты кричишь и беснуешься, звереешь и воешь, плачешься, что тобой пренебрегают и не ценят тобой же провозглашенных талантов, которых на самом деле никто никогда за тобой не замечал. Тебе нужны поклонники, обожатели, льстецы! Фанатики, которые вскормят тебя своей душой, своей кровью и плотью. Музыка, танцы, волокитство – вот жалкий смысл твоей жизни. Суть самой тебя.

Я несколько оробела, являясь невольной свидетельницей таких слов.

– Послушай меня, Джорджиана, и запомни, что я скажу, – продолжала Элиза быстро и остро, она частила, стараясь уместить в своей внезапной вспышке откровенности все, что накопилось невысказанного к сестре. – После смерти матушки я умываю руки. Я предоставляю тебя на суд твоей собственной совести и отдаю во власть твоей собственной судьбе. А она будет ужасна, так и знай! С того дня, как матушкин гроб поставят в церкви, мы с тобой разойдемся навсегда, словно и не знали друг друга. Не надейся, что родство заставит меня дорожить тобой и опекать тебя. Я выше этих предрассудков, так что, если весь мир умрет и мы с тобой одни останемся на земле, я и тогда брошу тебя на произвол твоей животной сути, а сама пойду своей дорогой.

Я сидела за рисованием тихо, как мышь. Воздух искрил.

Джорджиана рассмеялась развязно и громко, раскрыв рот и обнажив зубы. Я готова была спорить, что в Лондоне молодая мисс Рид смеется иначе.

– Ты, надменная и безжалостная тварь, лицемерка и эгоистка без души и сердца, будешь поучать меня? – бросила она в ответ. – Мне давно известно, что ты ненавидишь меня. Зависть грызет тебя, подлая шавка, ты не можешь стерпеть, что я, младшая сестра, красивее тебя, во всем