Дворянская честь - Евгений Васильевич Шалашов

переминался с ноги на ногу здоровенный бородатый дядька. Если бы на нем не было форменной шинели, решил бы, что это либо купец невысокого полета, либо крестьянин, а уж никак не полицейский.

На момент беседы (или допроса) из волостного правления выгнали всех лишних. Не годится, чтобы городовые или старшина с писарем слушали разговор исправника с урядником. Мало ли – вдруг придется Микешину морду бить? Нельзя прилюдно, умаление авторитета.

А вот судебного следователя оставить при допросе можно, даже нужно. Следователь человек посторонний, в полицейские дела касательства не имеет, но послушать должен.

Поэтому я скромно устроился у стенки и теперь просто сидел и слушал. Вмешиваться в беседу начальника и подчиненного нельзя, да и смысла не вижу. Все, что нужно, Василий Яковлевич и сам спросит.

– Садись, Микешин, – хмуро приказал исправник.

– Покорно благодарю, – обреченно отозвался урядник, усаживаясь на табурет, на который обычно садились просители.

– Бородища-то у тебя, унтер, отросла, словно у раскольника какого, – хохотнул Абрютин. – Или ты теперь к староверам подался?

– Никак нет, ваше высокоблагородие! – возмущенно подскочил урядник. – Веру православную блюду, и никакие раскольники меня с панталыку не собьют. А борода у меня оттого, что на образ Спасителя нашего стремлюсь походить.

Абрютин – офицерская косточка – только поморщился. Не армия, чай, нет у начальника уездной полиции таких прав, чтобы приказывать урядникам сбривать бороды. Нет, теоретически-то можно, но шум может подняться. К тому же деревня – это не город. Да и сам государь-император бороду носит, как запретить?

– Ладно, Микешин, не скачи, словно блоха на сковородке, – вздохнул исправник. – Расскажи-ка лучше, как дело было? С чего ты взял, что Ларионов сам упал и убился?

Я бы на месте Василия Яковлевича не удержался и спросил, типа, как ты дошел до жизни такой? И ладно, что не стал спрашивать. Это выражение «как ты дошел?» уже не просто штамп, а в зубах застряло, почти так же, как «а вас попрошу остаться». Я уже и так внес свою лепту в загрязнение русского языка, не стоит усугублять. Лучше сидеть и слушать.

– Так, ваше высокоблагородие, а чего тут думать-то? – пожал плечами Микешин. – Пьяным Паисий был, с лестницы на мосту навернулся, вот и все.

– Микешин, ты меня за дурака держишь? – хмыкнул Абрютин. – Думаешь, я не помню, что в Замошье сплошные раскольники живут?

– Ваше высокоблагородие, все бывает, – хмыкнул урядник. – Раскольники тоже люди, могут напиться.

– Допустим, – не стал спорить исправник. Посмотрев в глаза Микешина, повторил: – Допустим… Предположим, Ларионов сам упал с лестницы. Давай-ка с самого начала рассказывай – что и как.

– А как рассказывать-то? – слегка растерялся урядник.

– Я ж говорю – с самого начала, – терпеливо подсказал Абрютин. – Допустим, сидишь ты дома, за самоваром, а к тебе прибежали… Кстати, кто прибежал, что сказали? Пошел ты к Паисию Ларионову домой. Что обнаружил? С чего ты взял, что мужик шею сломал? Может, он головой ударился. Может, он жив еще был. Ты доктор, чтобы смерть определить? Что фельдшер сказал? У вас же в деревне фельдшерско-акушерский пункт есть. За фельдшером посылал?

– Так раскольники они, – вытаращился Микешин. – Если болеют, то сами лечатся – настойками всякими да молитвой. Не посылали за фельдшером. А то, что шею сломал, тут и фельдшер не нужен, так понятно.

– Не посылали… – протянул Абрютин. – А ты сам-то в дом Ларионова ходил?

– Ходил, – твердо отозвался Микешин. Слишком твердо.

– Ну раз ходил, рассказывай – где ты покойника обнаружил? Как он лежал? На лестнице лежал или внизу? Ногами вверх или ногами вниз? Кто рядом был?

– Н-ну… на лестнице это… головой вниз. А кто рядом был… – захлопал глазами урядник.

– Или его уже подняли и куда-то положили? На лавку в сенях? Как ты определил, что шея сломана?

– Да-да, уже подняли, на лавку положили, – радостно подхватил Микешин. – Сын с невесткой положили отца на лавку, меня позвали. Я и пришел. Не дышит уже, окоченел весь.

– И сразу, говоришь, ты пришел? – уточнил исправник.

– Так сразу и пришел, как позвали. Может, с полчаса шел, может с час. Голову потрогал – она трясется, значит, шея сломана.

– А ты взял Ларионова за голову и потряс?

– Зачем за голову? Я его за плечи взял, потряс, а голова из стороны в сторону болтается.

Абрютин посмотрел на меня, усмехнулся:

– Вишь, господин следователь, как бывает… Покойник за полчаса или час окоченел. Безо всякого доктора определил, только потряс. Шею сломал, голова болтается. – Переведя взгляд на урядника, сказал: – А теперь будет тебе врать, рассказывай. Не ходил ты на покойника смотреть.

Неожиданно Василий Яковлевич так стукнул кулаком по столу, что не только урядник на табурете подскочил, но и я.

– Встать! Говори, как дело было! – рявкнул Абрютин. – Иначе я тебе в соучастники запишу, а господин следователь бумагу напишет, в Сибирь закатаем.

Урядник, вскочив с табурета, вытянул руки по швам и отрапортовал:

– Так точно, ваше высокоблагородие, не ходил я. Со слов Тимохи Ларионова, сына покойного, рапорт составил.

– Сядь, – снова кивнул исправник на табурет. – В общем, господин урядник, совершил ты нынче должностное преступление. На труп не вышел, рапорт мне подал с чужих слов. А если Тимоха Ларионов убийца и есть? Получается, что ты убийцу покрыл?

Урядник порывался что-то сказать, но Абрютин пресек эту попытку очередным ударом кулака по столу:

– Молчать, когда я говорю! Сиди и слушай, пока тебя не повязали да по этапу не отправили.

В комнате настала тишина. Было слышно, как на улице Федышинский орет на кого-то из городовых. И чего это доктор кричит?

Наконец, Василий Яковлевич успокоился и сказал:

– Подумаем мы с господином следователем, что тебе в вину ставить. – Обернувшись ко мне, спросил: – Что моему унтеру грозит, а?

Осознавая, что настал мой час поиграть в начальника, я строго сказал:

– Либо должностное преступление, либо укрывательство. С должностным, ваше высокоблагородие, вы сами можете разобраться, до суда дело не доводить, а своей властью наказать. Если укрывательство – это хуже. Вот тут уже до двух лет тюремного заключения. Но хуже всего, если ваш урядник как соучастник преступления пойдет. Здесь уже пожизненные каторжные работы.

– Вот-вот… – хмыкнул Абрютин. – Пожизненные каторжные работы… А теперь скажи: ты, как бывший полицейский, на этапе докуда дойдешь? Может, до Вологды и дойдешь, а вот до Вятки уже вряд ли. Не любят кандальники полицейских. А уж убийц – тем более. Ну, чего сказать-то хочешь?

– Ваше высокоблагородие, так отчего убийство-то? – вскочил с табурета Микешин. – Так если упал мужик с лестницы, я при чем? Да, виноват, не проверил. – Покосившись на меня, добавил: – Думал