Дворянская честь - Евгений Васильевич Шалашов

А ведь нет у меня больше версий. Деньги или земля? Да не смешите меня. Какие деньги? А земля, по сути, хотя и поделена между едоками, принадлежит всему обществу и мужики на ней не хозяева.

Что ж, если версий нет, так и не надо. Будем докапываться до сути.

Избрав в качестве допросной комнатку писаря, отделенную от остальной избы перегородкой, уселся за стол, разложил бумаги. Можно работать. Да, еще предупредить народ, чтобы не болтали и не мешали.

Первым на допрос мне доставили Тимофея Ларионова. Здоровенный малый, ростом почти с меня, усевшись на табурет, ответил на все установочные данные – фамилия и имя, возраст, сословие и вероисповедание, а потом угрюмо заявил:

– Ваше благородие, пишите: батю я убил.

За деревянной перегородкой, где квартировали остальные члены нашей выездной оперативно-следственной бригады, наступила тишина. Даже доктор, увлеченно читавший какую-то книгу (может, наставления по бальзамированию или историю отравлений), притих и перестал шелестеть страницами. Слушают, интересно им.

– Отрадно, что вы решили сделать признание, – похвалил я подозреваемого. Надо же мне расположить к себе человека, правильно? – Жаль, что сразу не явились к властям с повинной, но об этом чуть позже… Итак, почему вы убили своего отца?

– Я отделиться хотел, – сообщил Тимофей с таким видом, словно я должен знать, что такое «отделиться». Откуда мне такие тонкости знать? А, вспомнил. Картина же есть про дележ имущества. Правда, там два брата добро делят, но смысл все тот же.

– Отделиться, отселиться от отца и матери, так?

– И пай земли свой хотел. Вон, Фирс-то отделился, а я чем хуже? Я что, бате своему неродной?

– Значит, Тимофей Паисиевич, вы утверждаете, что убили отца из-за его отказа дать вам земельный пай?

– За то и убил, – горько вздохнул Тимофей. – Вот этими вот руками.

Положив обе руки на стол, словно приглашая надеть еще несуществующие здесь наручники, сказал:

– Вяжите меня. Грех я великий совершил, ибо заповедал Господь: «Почитай отца и мать; и злословящий отца или мать смертью да умрет». – Закатив глаза, Тимофей выдал еще одну цитату: – Кто ударит отца своего или свою мать, того должно предать смерти.

Эх, ну только что передо мной сидел вполне нормальный человек. А теперь его на Писание пробило.

Чистосердечное признание – это славно. Это просто замечательно. Вяжем мужика и везем в город, а свидетелей потом вызовем. И к вечеру, ну, пусть завтра, ближе к утру, окажусь дома, а там Нюшка приготовит что-нибудь вкусненькое. И спать улягусь на мягкую постель, а не на жесткую лавку.

Вот только засмотрелся я на кулаки парня. Крепкие, конечно, здоровые, но что-то меня в них смущало. Неправильные кулаки для убийцы. А вообще, зачем он начал цитировать? Такое впечатление, что человек сам себя начал накручивать.

– Кулаком, стало быть, вы его и убили? – решил уточнить я.

– Не хотел я его убивать, случайно вышло. Поссорились мы. Он меня вдарил в грудь, а я ему в ответ. Сам не понял, как вышло. Ударил раз, а батя упал, с лестницы брякнулся, шею сломал.

– Так били-то вы его кулаком? Которым? Правым или левым?

– Кулаком, а чем же еще? – удивился крестьянин. Согнув правую руку, сжал ладонь в кулак и продемонстрировал: – Вот этим вот.

Слегка повысив голос, я позвал:

– Михаил Терентьевич, вы на месте? Если не сложно – зайдите ко мне.

Федышинский тотчас же появился в комнатке. Слышал ведь все, ему самому любопытно, но медикусу нужно проявить свой характер.

– Ну-с, господин следователь, зачем звали? Что вам угодно-с?

Ухватив руку Тимофея, показал ее доктору и попросил:

– Ваше высокородие, гляньте на орудие преступления. Подследственный уверяет, что отца он убил кулаком. А мне в это почему-то не верится.

Федышинский бесцеремонно ухватил кулак крестьянина, словно это была рука очередного трупа. Посмотрев, фыркнул и отпустил конечность мужика.

– И правильно, что не верится, – заявил доктор. – Даже если допустить, что удар был нанесен кулаком, – в чем я сомневаюсь, – то на кулаке от такого удара остались бы повреждения – ссадины или хотя бы царапины. Времени прошло совсем мало, механические повреждения кожи не успели бы затянуться. А здесь кулак чистенький, безо всяких следов. Если бы в кулаке был кастет зажат, тогда еще можно поверить, а так – нет.

– Нехорошо, Тимофей Паисиевич врать, очень нехорошо, – покачал я головой. – Понимаю, что ты стараешься кого-то спасти, но не получается у тебя. Врать не умеешь. А ты теперь и сам срок заработал – за недоносительство, за укрывательство, а теперь еще и за попытку помешать следствию. Так кого от каторги-то спасаешь?

– Никого не спасаю, это я батю убил, – упрямился Тимофей. Подумав, радостно брякнул: – Была у меня свинчатка, запамятовал я. Точно, свинчаткой бил. Пишите, ваше благородие, свинчатка была зажата, ей и убил.

Я подпер подбородок собственными кулаками, посмотрел на мужика, стараясь, чтобы взгляд был как можно жалостливее, вздохнул:

– И опять ты врешь. Я же тебя спрошу – где свинчатка? Ответишь, что выкинул?

– Выкинул, правильно, – радостно закивал Тимофей, довольный подсказкой.

– Так кто отца-то убил? Мать или жена?

От моего вопроса парень словно бы отшатнулся.

– Нет, Ганька не убивала, – торопливо заявил он, а потом добавил: – И маманя не убивала. Говорю – это я батю убил. Вяжите, в тюрьму везите. Я на том стоять буду – я убил, свинчаткой.

Ганька – это уменьшительно-ласкательное от Агафьи? Любит Тимофей жену. И мать тоже любит. Что ж, вроде бы здесь все ясно. Парень, в сущности, уже все рассказал.

– А кто нос из теста догадался слепить? – поинтересовался я, как бы между прочим. Но, на всякий случай, пообещал: – Говори, не стесняйся. За слепленный нос ничего никому не будет.

За нос, с помощью которого ввели в заблуждение соседей на похоронах, и на самом деле ничего не будет. Сокрытие преступления? Нет, не потянет. Тем более, если речь пойдет о сокрытии преступления, совершенного родственником.

– Так Ганька и догадалась, – сообщил парень, потом добавил с гордостью за жену: – Ганька моя – баба умная. Сама нос слепила, да так, что со стороны незаметно.

Верю. Мужик бы до такого точно не догадался. А бабы – они народ очень умный.

– Семейно, значит, решали? – поинтересовался я. – Уряднику не сообщать, отца потихонечку схоронить? А старший брат что сказал? Сестры?

– А что они скажут? – повел плечами Тимофей. – Батю-то уже не вернуть, а нам дальше жить. А зачем уряднику сообщать? Он в наши дела нос не кажет, а когда кажет – так рубликом можно поклониться, а то и лобанчиком.

После упоминания о рублике и лобанчике я