Дворянская честь - Евгений Васильевич Шалашов

шкурой почувствовал, как в соседних «апартаментах» вскипает Василий Яковлевич. Сажать в тюрьму урядника у меня в планах не было, но если Абрютин станет настаивать, придется открывать дело еще и по взяточничеству Микешина. А доказывать факт дачи взятки – умаешься. Меченых купюр у нас нет, а крестьяне, привыкшие «кланяться» уряднику денежкой, не признаются.

Но если провести служебное расследование да выкинуть Микешина со службы без пенсии и мундира – тоже неплохо. В назидание, так сказать, остальным полицейским уезда.

Чего-чего, а взяточничества исправник на дух не переваривал. Расхлябанность, ротозейство Абрютин бы мог простить, но не это. А кто другой на его месте как сыр бы в масле катался, а не жил бы с женой в тесном домишке, без прислуги. И не чесал бы затылок, услышав, что свадьба его друга (у меня больше-то друзей и нет) состоится в Новгороде или в Санкт-Петербурге, а чтобы туда съездить – деньги нужны.

Интересно, а новому товарищу министра внутренних дел, который мой папенька, не понадобятся ли в столице честные люди? Василий Яковлевич – вполне достойный кандидат. Только захочет ли исправник – всесильный правитель уезда – уезжать в Санкт-Петербург и становиться рядовым чиновником?

Что-то я отвлекся. Об «оборотне» в мундире потом станем думать. Это ерунда на фоне убийства.

– Значит, уряднику рубликом поклонились… – начал я, но Тимофей перебил:

– Ничем не кланялись. Сказали, что батька по пьянке с лестницы упал, вот и все. Фирс прошлым летом уряднику бревна бесплатно возил для нового дома, поэтому господин урядник только рукой махнул – мол, упал и упал, бывает.

– Так что семья-то тебе сказала? Вот приехали все, отец в гробу, а ты говоришь, дескать, я отца убил. Старший брат тебя по головке погладил?

Тимофей засопел. С усилием сказал:

– Грех это великий. Решили, что по святым местам пойдет…

– Так кто по святым местам пойдет? – усмехнулся я. – Мать?

– Оговорился я, – опять заторопился Тимофей. – Хотел сказать, что отцеубийство – великий грех, а я по святым местам пойду – за Камень, к тамошним старцам. Грехи стану замаливать.

Ишь, Урал тутошние раскольники до сих пор именуют Камнем. А я-то считал, что после эпохи петровских реформ только Уралом именовали. Любопытно. Ну зла не хватает! И отчего меня здесь в следователи определили, а не в историки или в этнографы? Столько всего интересного узнал, а что толку? Ни опубликовать, ни диссертацию защитить.

А будь Тимофей и на самом деле убийцей, отправился бы подальше Урала. Кажется, на Сахалине старцев нет?

– Сколько у брата детей? – неожиданно поинтересовался я.

– Детей? А почто это, про детей-то? – нахмурился Тимофей. – Фирс, когда я отца убил, дома был.

– Так сколько детей-то? – настаивал я. – Трое или четверо? Я же все равно узнаю, невелика тайна.

– Четверо, – сообщил Тимофей.

– Ну что ж, давай твои показания запишем, – сказал я. – Пишу – по существу заданных мне вопросов могу заявить следующее…

Я записал в протокол версию Тимофея, уже дополненную подозреваемым и свинчаткой, и тем, что вылепить нос придумала Агафья, и тем, что урядник не стал заниматься своими прямыми обязанностями.

Ларионов оказался мужиком грамотным, свои показания прочитал сам, расписался и встал, ожидая своей участи. Стоял, опустив голову. Только что руки за спину не завел. Он что, всерьез решил, что я ему поверю? Мол – всё записали и всё? Он еще раза два будет мне показания давать.

Появился Федор Смирнов, отряженный в конвоиры.

– Куда мужика определить решили? – поинтересовался я.

– В чулан, к волостному старшине, – ответил старший городовой, подталкивая крестьянина к выходу.

Чулан у Тузова большой, теплый, да еще и под замком. Этого туда, а с остальными посмотрим. Фрол пошел по домам чуланы глядеть. Если какие подойдут, туда арестантов и определим. Если ненадолго, так и в холодных посидят. И мужики за ними присмотрят. В Паче к раскольникам не шибко расположены. Уж слишком они богатые. Не любят таких.

А кто богатых любит? Я сам не люблю. А Егорушкин, значит, пошел чуланы глядеть? Может, и так, но, бьюсь об заклад, что этот, который Бляо-Дун, что значит Дон-Жуан по-китайски, не только чуланы смотрит. И как это люди все успевают? И по девкам ходить, и службу справлять? Талант, наверное, а я попросту завидую.

Как только подследственного увели, появился Абрютин.

– По уряднику придется дело открывать, – грустно сказал господин исправник. – Только ума не приложу – как доказывать станем?

Я глубокомысленно пожал плечами, потому что сам о том только что думал.

– Как я понял, убийца – это жена Паисия? – спросил исправник. – Вопросы вы хитрые задавали, и мужик врать не умеет.

– Я тоже думаю, что это жена убила мужа, – кивнул я. – Если бы кто-то другой, так выгораживать бы не стали. А мать – это мать. Может, сидели и рядили всей семьей – кому на каторгу из сыновей идти?

– У старшего детишек четверо, ему никак нельзя ни в тюрьму, ни на каторгу, – хмыкнул Абрютин. – У Тимофея детей нет, да он и младший. Младшие всегда за старших отдуваются, по себе знаю. Я третий сын в семье, до сих пор маленьким считают.

– Ничего, всех родственников допросим. Если сын или дочки не скажут правды, то либо невестки расколются, либо зятья, – оптимистически заметил я.

В проходе появился Федышинский.

– А вы заметили, господа, что наметилась некая тенденция? – поинтересовался доктор. Посмотрев на наш с исправником озадаченный вид, пояснил: – По милости нашего господина судебного следователя, год начинается с двух убийств. И в обоих случаях убийцей является женщина!

Глава двадцать восьмая. Раскольница

Перед тем как отправить городовых за Дарьей Ларионовой, решили сделать обеденный перерыв. Начальство – мы с Абрютиным и доктор – ели в «допросной», а остальной народ – в общей комнате, превращенной в спальню и столовую. Обедом занимался канцелярист Илья, а в помощь ему отрядили младшего городового Спиридона Савушкина. Правда, их забота заключалась лишь в том, чтобы притащить чугунки и горшки с едой в волостное правление. Старшина Тузов успел подсуетиться и «нарезать задачу» своим мужикам, чтобы те готовили пищу для господ. Очередь там какую-то установил или еще что – не знаю, не выяснял. Щи, разумеется, постные и каша такая, которую можно есть лишь с большой голодухи, но мы ели. К тому же, по молчаливому уговору, мы до сих пор считали, что находимся в дороге, поэтому без зазрения совести доедали сало и копченое мясо из домашних запасов.

Фрол изволил отсутствовать. Скорее всего, любвеобильный помощник пристава (с должности его не сняли) отобедает