Дворянская честь - Евгений Васильевич Шалашов

грех вошел в мир, и грехом смерть, так и смерть перешла во всех человеков, потому что в нем все согрешили. И я грешна, и хочу на старости лет грехи свои отмолить. И грехи супруга моего покойного, и деток.

Не просто крепкий орешек, а железный. Железобетонный! Ничто-то ее не берет. А если зайти с другого конца?

– Зачем же тогда ваш сын решил признаться в убийстве?

– Либо по дурости великой признался, либо от страха.

– От страха перед кем? – слегка удивился я. – Никто его в колодки не сажал, не истязал. Я ему даже никаких вопросов задать не успел, а он мне прямо в лоб – дескать, я батю убил. А по дурости, на моей памяти, никто в убийстве не признавался.

– Так много ли у тебя, господин следователь, памяти-то? – улыбнулась Дарья Осиповна. – Может, следователь ты и хороший, но молод еще. Поживешь подольше, тогда и поймешь, что все грехи наши делаются либо от слабости, либо от глупости.

Да… И кто писал, что в прежние времена русские бабы, то есть женщины, были забитыми, бессловесными существами? И мужа боялись, не говоря уже про начальство? Покажите мне этого автора, я ему в глаза посмотрю.

Глава двадцать девятая. Орудие убийства

И как же мне до тебя добраться-то, Дарья Осиповна? В том смысле, что достучаться до глубин души, пробудить совесть.

Нет, не стану лгать. Пробуждать совесть, достукиваться до глубины души – это не ко мне, даже не к батюшке. Это бабульке к себе. Моя задача скромнее – «расколоть» старую раскольницу, убедить ее, что нужно дать признательные показания. И не для того, чтобы она схватилась за сердце и принялась громко стенать, а только для того, чтобы раскрыть дело и с чистой совестью (опять я о совести!) передать его в суд.

– Я, Дарья Осиповна, не стану говорить, что Тимофей признался не просто в убийстве, а в отцеубийстве. Я не священник, а следователь. Но за умышленное убийство по законам Российской империи положена бессрочная каторга. Я знаю, что мужа убили вы, а на каторгу отправится ваш сын. Где справедливость?

– Паисий ночью с лесенки упал, убился, – стояла на своем раскольница. – А коли Тимошке признаться вздумалось – судьба у него такая. За грехи родителей дети страдать должны.

– Простите, а в чем же его грех? – сделал я недоуменное лицо. – С ваших слов, супруг ваш и батюшка вашего сына погиб случайно. Сами вы невинны, аки агнец, за что же Тимофею страдать? Добро, если бы вы были убийцей… Что-то не стыкуются ваши слова. Или вы покойного супруга в чем-то обвиняете? Паисий в чем-то согрешил?

– Не мне судить – согрешил ли он, нет ли, – сурово ответила Дарья Осиповна. – Муж есть глава жены, как и Христос глава Церкви, и Он же Спаситель тела. Но как Церковь повинуется Христу, так и жены своим мужьям во всем. Не мое дело мужа покойного осуждать.

Я эти цитаты из Библии сам знаю, в моем мире их любят цитировать и там, где надо, и там, где не надо. При желании в Библии можно что угодно отыскать.

А как бы мне не взорваться и не начать орать на бедную женщину? Еще чуть-чуть, сам начну сомневаться в том, что она убийца.

Ладно, попытаюсь поразмышлять вслух.

– Дарья Осиповна, очень похвально, что вы человек верующий и знающий. Но вы мне сказали, что жизненного опыта у меня мало. Не в этих словах, разумеется, но близко. Но кое в чем моего опыта даже на вас хватит. Верите? Вот и ладно. А теперь давайте рассуждать. Готовы?

Раскольница посмотрела на меня и кивнула. Уже хорошо.

– Что мы имеем в настоящий момент? – начал я рассуждения. – А мы имеем труп вашего супруга. Вы можете сколь угодно говорить, что Паисий упал и убился, но доктор сказал иное. Он еще и бумагу составит, с печатями. – (И чего это я про бумагу с печатями?) – Как вы считаете, кому поверят судьи? Женщине, которую подозревают в совершении преступления, или ученому человеку? И бумаге с печатью? Только, ради бога, не цитируйте Священное Писание.

Вдова молчала. Я опасался, что она, чисто из упрямства, опять заладит: муж сам упал и убился, но женщина рассудительно сказала:

– Ученому человеку, конечно же, больше поверят, чем мне, бабе неграмотной, да еще и древлеправославной веры.

– Вы бы лишку-то на себя не наговаривали, – улыбнулся я. – Вон, как вы в Писании разбираетесь. Другое дело, что ваше упрямство никого до добра не доведет. Я знаю, что мужа убили вы. Не признаетесь – так и ладно, бог с вами. Тимофей признался в убийстве, но мы уже установили, что преступления он не совершал. А вам за убийство мужа лет восемь дадут, да еще за упорство добавят. А сынок года два получит за то, что попытался следствие ввести в заблуждение. Скажите правду. Ведь ее, как известно, говорить куда полезнее, чем лгать. За правду-то вы не восемь, а лет пять получите, а Тимка – тот вообще ничего не получит. Парень мать пытался спасти – святое дело.

– Я свое слово сказала, больше ничего не скажу.

– Что ж, тогда сделаем перерыв, – решил я. – Посидите немного, подумаете. – Повысив голос, позвал: – Ваше высокоблагородие! Будьте добры – отрядите кого-нибудь в конвоиры.

В дверях появились Абрютин и Фрол.

– Куда ее? – поинтересовался исправник. Предложил: – Может, Тимофея в холодный чулан отвести, а бабу – в теплый?

– А пусть они вместе сидят, – решил я. – Сговориться они уже сговорились, раздельно сажать смысла нет. Пусть посидят и подумают над своим поведением.

Знаю, что неправильно поступаю, но вдруг мать с сыном посидят да и надумают-таки сделать признание?

Утром, позавтракав опостылевшей кашей, я отправился в дом покойного Ларионова. Исправник остался чертить план сеней, да он мне не слишком-то и нужен. Взял с собой пару городовых – Егорушкина (чтобы опять по девкам не убежал, а дело делал) и Смирнова. Еще в качестве представителя местной власти и понятого прихватил старшину Тузова.

От Пачи до Замошья идти не очень и далеко – версты две, но лучше ехать на санях. Несолидно, чтобы власть по сугробам шлепала. И снега как раз намело.

Надеюсь, мы не слишком рано? Кажется, у Ларионовых три коровы? Успела хозяйка их выдоить или нет?

Замошье – деревушка небольшая, домов семь, зато дома высоченные. Я бы их даже назвал двухэтажными, но то, что мне кажется первым этажом, это подклеть. И в окнах стекла вставлены.