Дворянская честь - Евгений Васильевич Шалашов

Чего это он крысится? Не говорил я про него, как про неодушевленный предмет. В санях он лежал вполне себе одушевленный, даже храпел.

– Михаил Терентьевич, что же вы, словно неродной? Это я так, образно, безо всякой задней или передней мысли, – принялся я юлить, стараясь быстренько подольститься к нашему эскулапу и унять его праведный гнев. Ишь, нашел время обижаться. А ведь обидится, придется мне акта месяц дожидаться. Но сама бумажка ладно, подождет, а вот причины смерти?

– Господин исправник и меня взял с собой, и вас. А мертвеца в сарай какой-нибудь нужно везти. Доктор, сарай вас устроит? В вашей покойницкой если и потеплее, то не намного.

Федышинский только махнул рукой и что-то пробурчал себе под нос. Кажется, опять выражал надежду, что меня либо переведут куда-то подальше, либо уволят. А еще лучше, чтобы молокососы, из-за которых ему не дают заниматься любимым делом (каким, интересно?), проваливались сквозь землю. Можно подумать, что я нарочно трупы подбрасываю? Они сами собой появляются.

Но хорошо, что на свете имеются мудрые и сдержанные люди. Такие, как наш исправник. Пока я думал, куда бы пристроить труп, Абрютин уже принялся отдавать приказы.

– Тузов, – повернулся исправник к старшине. – Скажи мужикам, чтобы домовину в конюшню везли. Там половина пустая, сено уберете, так места хватит. И покойник не попортится, и господину доктору работать теплее.

– И стол пусть какой-нибудь там изладят, – поспешно сказал доктор. – Или хотя бы гроб на козлы поставят, чтобы повыше. И лампу керосиновую, а лучше две, чтобы света побольше.

Мужики закряхтели, поставили гроб на рукоятки лопат и вчетвером потащили на телегу. Установили, перевели дух.

Молодцы, с натугой, но дотащили. Я ведь неправильно говорю, именуя последнее пристанище покойного Паисия Ларионова гробом. Правильнее все-таки домовина, потому что не из досок сколочено, а выдолблено из целого дерева. Не знаю породу. Может, дуб? Но, насколько помню, еще Петр Великий запретил хоронить в дубовых колодах, чтобы не переводить попусту лес, нужный для кораблей. Впрочем, может, этот указ уже отменили или он позабыт. Да и какая разница? Не мне этот гроб таскать.

Пока возились (как здесь говорят – шебурошились), уже стемнело, но доктор решил не откладывать осмотр покойника на потом. Да и крестьянам ужас как не хотелось, чтобы мертвец, которого уже один раз хоронили, оставался на ночь.

Фрол Егорушкин, приглядывавший за мужиками и покуривавший самокрутку, сообщил:

– Боится народец, что коли до ночи Паисий долежит, так оживет и кровь пойдет сосать.

– А он может ожить? – поинтересовался я.

– Да кто их знает, этих покойников-то? – глубокомысленно изрек фельдфебель, поглядывая куда-то за спины крестьян.

И куда это он уставился? А, конечно, как же я сам не догадался, куда может уставиться наш Дон Жуан? Разумеется, на девок. Как раз за спинами мужиков и стояло несколько деревенских Дульсиней. Близко подходить боязно, но ведь интересно ж. Эх, Егорушкин, ничему тебя жизнь не учит.

– Фрол, я тебя искренне уважаю, – сказал я. – Но ежели мужики тебя бить придут, заступаться не стану. Разве что – присмотрю, чтобы до смерти не убили.

Егорушкин сделал изумленные глаза – дескать, с чего это меня мужики придут бить? Нет, горбатого даже могила не исправит.

В конюшне поставили козлы, отыскалось и несколько досок. Ну вот, стол готов. Мужики сняли крышку с гроба и осторожно переложили мертвое тело на стол. Закрестились, но ничего, в обморок никто не упал.

Керосиновая лампа в деревне нашлась только одна, ее прицепили сверху, на балке, пришлось устанавливать свечи.

– Осторожнее, сено кругом! – ворчал доктор. Убедившись, что все готово, приказал: – Господин следователь может остаться, остальные – вон.

Приказ был лишний. Никто не горел желанием оставаться в конюшне с мертвецом, даже я. Может, он и на самом деле встанет и примется кровь сосать? Доктора-то не тронет, у того в крови слишком много спирта, любой вурдалак отравится, а мне-то за что?

Принял бы слова доктора о причинах смерти на веру. Но пришлось оставаться, любоваться промерзшим покойником. Запаха нет, так уже хорошо.

– Красавчик какой, лежит, словно живой, – похвалил доктор покойника, снимая с его лица покров. Вздохнул: – Правильно говорят, что лучшим бальзамировщиком является холод. Кстати, а вы читали «Старинное искусство бальзамирования трупов» профессора Херсла? Вышла, правда, давненько, лет двести назад, но очень поучительная книга.

– Михаил Терентьевич, господь с вами, – хмыкнул я. – Я о такой книге даже не слышал.

– Ну да, где же нынешней молодежи читать книги на староанглийском языке?! – ядовито заметил Федышинский.

– Ох, даже не говорите, где нам на староаглицком шпрехать? Я и на современном-то английском книг не читаю, а вы мне про старый, – усмехнулся я, хотя и был донельзя удивлен новым открытием. Вишь, доктор читает староанглийских ученых. Не знал. Но меня сейчас интересуют не способы бальзамирования трупов, а нечто более нужное. Я вообще не понимаю практического смысла бальзамирования тел. Ладно, египтяне верили в возвращение души в тело, а нам-то это на кой?

Федышинский, словно услышав мои мысли, сказал:

– Профессор Херсл считал, что главная задача бальзамировщика, как и задача декоратора или гримера, – скрыть неприглядные следы смерти на лице человека. Чтобы, так сказать, живые могли видеть красоту! Вот здесь, например, гример неплохой, но явно, что доморощенный.

К чему это он? Лицо покойного вполне себе ничего. Правда, половину лица занимает борода. Пятаки на глазах, нос, уже сморщившийся и начавший сохнуть. Нос, кстати, выделялся на загорелой и задубелой крестьянской коже своей белизной.

А Михаил Терентьевич ухватил покойного за нос, легко отделил его от тела.

– Вот, господин следователь, извольте видеть.

В том месте, где у покойного был нос, зияла вмятина, покрытая запекшейся кровью.

– Держите, – хохотнул доктор. – Это, скажем так, ваш трофей. Улика для окружного суда.

С некоторой неприязнью взял в руки нос. Из чего это он? Из воска, что ли? Нет, вылеплен из обычного теста. И мука смешанная – пшеничная с ржаной. Затейники убийцы. Гоголя не читали, но там нос жил собственной жизнью.

С мукой – очень мудро. Если лепить из воска – слишком заметно. Неотбеленный воск – он темно-желтый, почти коричневый. А мука как раз подойдет. Если не слишком присматриваться, то во время похорон не заметят, что нос накладной, а кто станет пристально вглядываться в такой момент? К тому же – похороны были во время Масленицы, не до покойников.

Надо какую-нибудь тряпочку найти, упаковать вещдок.

– Пока могу сказать, что собственный нос покойному сломали еще при жизни, – заметил Федышинский. – Гляньте сами.

И в самом деле –