Чужая стезя - Михаил Тут

— Довольно, мальчик, - между нами появился Леонтий.

Микула будто не услышал и прошел прямо сквозь призрака.

Он смотрел на ствол и на закрывшуюся царапину. В его глазах была пустота и безнадега.

Я дёрнул метку Числобога, знак под одеждой отозвался золодным присутствием. И всё. Счёт не сложился, костяшки не щелкнули, стрелка не побежала назад.. В груди было не пусто, я чувствовал метку, но не мог использовать. Совсем как тогда, в курганах. Дурацкая магия с дурацкими правилами! Как оно меня все задолбало!!!

Корни прижали меня крепче.

— Чего оно хочет? — спросил я Микулу.

— Жизнь.

Нож в его руке поднялся.

Не сразу к горлу. Сначала просто выше. Потом ещё выше. Он смотрел не на меня, а на свою руку, будто только сейчас понял, чья она и что собирается сделать.

— Ты знал?

— Я знал, что говорил. Думал, крови хватит. Он говорил о крови. И просил не потерять по пути то, что он мне дал.

— Мою кровь? Меня?

— Да. Но я думал… думал… нужно… чуть-чуть…

Лезвие уже дрожало возле моей шеи, но ещё не касалось кожи.

— Я тащился сюда под нож добровольно, — усмехнулся я. – И еще помогал своему палачу. Защищал его. Какая ирония.

Микула зажмурился.

— Я надеялся, что смогу заплатить малым. Замолчи. Не говори.

— Нет уж, давай поговорим… Ты помнишь, как Леонтий рассказывал тебе, кто такой Иуда? И как сильно ты порицал его поведение?

Он открыл глаза.

— Да, - Микула опустил голову и вдруг всхлипнул. - Но… но я не один пришёл. Я тех людей тоже привёл. Они все за моей спиной, вся деревня. Я им обещал. Если уйду отсюда недоплаченным, мор вернётся. Они будут ждать зря. И все умрут.

— И поэтому нужна моя жизнь, да? Без этого совсем никак?

Он попытался ответить, но не смог. Стоял, смотрел на нож и размазывал по лицу слезы.

А потом на меня внезапно навалился страх. Но не за собственную жизнь, нет. До этого были злость, боль, попытка вырваться, попытка отката, попытка разозлить Микулу или надавить на его совесть. Н о страх… не за тело Святослава, не только за себя, а за то, что смерть может не закрыть мои счеты с Числобогом. За то, что Числобог потом придёт и не найдёт меня там, где должен. За то, что семья, ради которой я всё начал, снова окажется частью чужого счёта. Той частью, которую можно сократить в этом уравнении.

— Если всё-таки зарежешь, — сказал я, — когда он придёт, скажи: я делал все что в моих силах. Но он сам не дал четких указаний, поэтому я мог делать все что мог, не в ту сторону.

Микула моргнул.

— А в какую?

— В твою.

Я сглотнул. Лезвие царапнуло кожу, и я закрыл глаза готовясь к очередной смерти. А говорят, что я не умею умирать. Сейчас будет уже третий раз, я в этом деле профессионал.

— И пусть моих не трогает. Они уже один раз умерли из-за меня. Хватит с них.

Микула зажал мой рот свободной рукой. Нож чуть не выпал из его дрожащей руки.

Леонтий больше не выдержал.

— Кровь друга уже взял, — сказал он. Голос у него звенел так, что даже корни будто притихли. — Теперь жизнь хочешь? Христос Себя отдал, мальчик. Себя! Не друга, связанного под нож положил.

Микула вздрогнул.

— Я не...

— Ты сейчас не волхвом станешь. Ты станешь тем, кто потом всю жизнь будет знать о себе – он предатель и сволочь.

Микула замер. Слёзы уже давно текли у него по лицу. Нож дрогнул и опустился. Микула согнулся, будто его ударили в живот.

— Не могу. Я не могу! Но я должен… Но я не могу…

Микула выдохнул слово Рода. Корни не отпустили. Он прошептал другое слово. Не то первое, а короткой е сухое, похожее на тихий кашель. Корни ещё несколько мгновений держали меня, будто проверяли: правда ли выбор сделан, или мальчик просто испугался последнего движения.

Потом один корень сполз с груди, другой отпустил запястье, третий ушёл в снег, будто его и небыло. Я упал вперёд, на руки. Правая ладонь взорвалась болью. Кровь из разреза попала на кору и снег. Та самая царапина, которую Перводрево только что закрыло, снова раскрылась. Не широко, примерно а толщину ногтя.

Сок выступил второй раз, смешался с кровью и впитался в кору.

— Не тебя, — вдруг громко и решительно сказал Микула

— Что?

— Меня.

Он поднял сулицу. Я сначала не понял, откуда она у него. Потом вспомнил: всё наше железо лежало рядом, у корня, где мы спали. Сулица была тяжелая, дубовая с тёмным листообразным наконечником.

Микула держал её обеими руками и протягивал мне.

— Нет, — сказал я. – Ты что, совсем сдурел?

— Надо.

— Тогда делай сам. Я на такое не подписывался.

— Я не достану. Не смогу пробить свое тело достаточно глубоко и вонзить лезвие в кору.

— Достанешь, - буркнул я уже подозревая, что этого квеста мне никак не отвертеться.

— Нет. Надо не в сердце. Сбоку, под ключицу. Через меня — прямо в рез на коре. Чтобы кровь пошла в дерево, а не в снег. Сам я либо промахнусь, либо убью себя раньше, чем Перводрево примет.

— Откуда ты все это взял?

Микула положил ладонь на кору и поморщился, будто кора треснула его током.

— Оно показывает не словами.

Я жалобно посмотрел на Леонтия.

— Скажи ему. Он какую-то херню задумал.

Священник долго молчал.

— Я не могу благословить это.

— Вот! - я ткнул пальцем в призрака. – Понял, пацан???

— И не могу запретить ему отдать себя. Жертва себя во имя других угодна Господу.

Мне стало холодно.

— Как у вас все… хитровыкручено, — рявкнул я. — Один Бог, двадцать семь богов — все желают только одного! Жертвы! Да, жертвы разные! Но без них никуда, так?

Леонтий побледнел, насколько мог побледнеть мёртвый.

— Думаешь, я не хочу его остановить?

— Так останови.

— Не могу. Это его выбор. Его судьба и его душа.

Микула умоляюще посмотрел на меня. Слёзы высохли на его щеках, но губы всё ещё дрожали.

— Я не хочу умирать, - сказал он.