Чужая стезя - Михаил Тут

ожоги и язвы. Не приятное и ласковое тепло, а такое чувство, будто кто-то вымывал гниль из моего тела грубой щеткой. Потом стало легче. Чёрная тяжесть, которая жила под кожей со дня ведьминой избы, начала уходить. Жилка под моей кожей дрогнула и исчезла. Раны стали затягиваться прямо на глазах. Дыхание стало ровнее, тело осталось разбитым, голодным, истощённым, но это была человеческая усталость, а не длительная агония.

Микула опустил руку к моей груди, но почти сразу отдёрнул.

— Там не болезнь.

— Знаю. Там моя метка. В смысле, метка Числобога.

— Там счёт, - сказал он. - И он считает правильно… Болезнь и раны я снять могу. Счёт — нет. Он подвластен другому богу. Не Роду.

— Да знаю... Я собственно ничего такого и не просил. Я уже к этому узору привык. И к тому что он дает.

— Нет, — сказал он тихо. — Ещё нет.

Леонтий стоял рядом. Его тень снова стала тонкой. Свет Перводрева больше не делал его плотным так, как во время жертвы. Он держался у шнурка, но смотрел не на меня, а на Микулу. Микула повернул к нему голову и долго молчал. Наконец, сказал:

— Я могу попробовать.

Леонтий замер.

— Что?

— Открыть тебе Дорогу. Туда, где твое место. Я могу попробовать… но ты не наш, Род не примет тебя, а к тому, другому я точного пути не знаю. Но попробовать могу. Не думаю, что твой бог отвернется от тебя и не осветит твой путь своим светом. Насколько я понял – он милосердный.

Леонтий молчал. Он всю дорогу просил Господа принять его. А тут – такое.

Глава 20 Счет

Утро у Перводрева не было похоже на победу.

Свет вокруг ствола стал слабее. Корни больше не шевелились. Кора на том месте, где исчез Микула, снова сомкнулась. Если не знать, что здесь произошло, можно было бы пройти мимо и не понять, почему снег у корней тёмный, почему земля перемешана с кровью и почему рядом до сих пор лежит странная сулица, по древку которой змеится зеленая жилка.

Теперь она не была просто вещью, просто палкой с железякой на конце. Она стала предметом, который существует не только в этом мире. Так же как и посох Микулы. Так же как и само Перводрево.

Микула сидел у корня, держал деревянную чашку обеими руками и осторожно ел что-то белое. Седые волосы падали ему на лицо. Ещё недавно они были тёмными. Теперь белёсые пряди лежали у висков, на затылке и на чёлке. Рядом с ним лежал ясеневый посох. На верхнем сучке держались три зелёных листа.

— Ты опять на листья смотришь, — сказал Микула, не поднимая головы. – Ничего в них нет удивительного. Просто листьяю.

- Угу… на просто сухой палке, просто зимой, просто зеленые листья. И правда чего это я?

Он хотел ответить, но закашлялся. Согнулся, прижал чашку к груди, чтобы не расплескать остатки воды и размоченный в ней сухарь. И где нашел, наши же вроде все пропали?

Я подался к нему и хлопнул по спине.

— Дыши. Не хватало ещё подавиться и помереть. Это было бы нелепо, после всего этого, не находишь?

Микула долго ловил воздух, потом прохрипел:

— Сам не хочу.

Леонтий, стоявший в стороне у своего шнурка, строго произнёс:

— Господь дал человеку зубы не для украшения, а, чтобы ими жевать.

Микула поднял на него красные глаза.

— Хорошо, что ты остался. Без таких наставлений мы бы точно пропали.

— Я остался не ради наставлений.

Шнурок лежал на снегу рядом с корнем. Обычная тёмная привязь, истёртая, местами подпалённая. Слишком стремный для того, кто на ней держался. Леонтий стоял возле него почти плотный. У Перводрева он и правда изменился: не стал живым, но перестал быть мутным пятном на краю зрения. За ним даже тень появилась — тонкая, неправильная, но заметная.

Дорога для него Микула открывал ещё вчера. Я видел ее. Не как обычную дорогу, конечно. Там, за светом Перводрева, на короткое время появилась иная тишина. Леонтий стоял у ее начала и молчал. Он смотрел в сторону света и выглядел очень уставшим и ничего не желающим.

— Не имею права, — сказал он тогда.

— Ты же хотел уйти.

— Хотел. И сейчас хочу.

— Тогда почему остаёшься?

— Потому что моё желание тут не главное, - Леонтий посмотрел на меня строго, но без злости. - Если Господь не принял меня и не отпустил, значит, я здесь не случайно. Есть дело, которое я не закончил. Может, я его и не помню. Может, ещё не увидел. Может, оно вообще не такое, как я думаю. Но уйти самому, только потому что я устал, — значит решить за Него.

Микула тихо спросил:

— А если держит не Он?

— Тогда тем более нельзя уходить не разобравшись. Если меня держит чужая сила, я должен понять какая. Если держит Господь, я должен дождаться Его воли. В обоих случаях идти сейчас только потому, что открылась дорога, я не могу.

Ушли от Перводрева мы без всякого пафоса с поклонами и прочей ерунды. Просто собрали немногочисленные пожитки и двинулись в путь. Делать здесь больше было нечего. Микула получил свое посвящение, выжег из яви разнесенную нами морановскую проказу, почти полностью вылечил меня и восстановился сам. Дерево стояло молча и безразлично, совершенно не обижаясь на нашу невежливость.

Шли мы почти час, и наконец подошли к границе света который лился от ветвей древа.

И почти сразу я услышал шаги. Снег на границе светлого круга почти не скрипел, но на фоне окружающей тишины этого звука вполне хватало. Шедшие не крались, но двигались осторожно. Из леса вышли пять серых фигур. Одежда выцветшая, лица спокойные, без радости и без угрозы. Среди них я увидел жреца Мораны — худого, сухого, с холодным взглядом. Он держался чуть в стороне, но нее прятался и не лез вперед.

Серые остановились на границе света. Ближе к Перводреву не пошёл никто.

Я поднялся и поудобнее перехватил сулицу с зеленой жилкой на древке. Кровь Микулы и сок Перводрева давно впитались в нее и теперь оружие казалось чересчур тяжелым. Серые, заметив мое движение немного попятились.

— Не начинай первым, — тихо сказал Микула.

— Я ещё ничего не начал.

— Я вижу твою позу и твои руки. Ты