Чужая стезя - Михаил Тут

— Были обязательства. Ты же меня сюда вообще без ничего забросил, а за просто так ни в каком из миров никто никому не помогает. Пришлось принять. Сейчас они выполнены.

Числобог перевёл взгляд на Микулу, на посох, на Леонтия, на шнурок.

— Выполнены. Но к моему делу, они не имеют касательства.

— Тогда расскажи в чем заключается твое дело. Уж прости, сам я догадаться не могу, здесь столько разных дел, что голова кругом. И какое из них твое - вообще не ясно.

— Через год Меров должен принять тебя князем.

Я ждал многого: новой смерти, нового обмена, требования убить кого-то или отдать ещё что-то. Но это было… как-то тупо.

— Я и так княжич.

— Кровь — не место. Имя — не власть. Ты должен не просто объявить себя князем, а именно стать им. Недовольные, конечно, будут. Но город в целом должен тебя принять. Ты носишь лицо Меровича, имя Меровича и право Меровича. Но город держится не на лице. Город держится на признании. Понял?

— Ты хочешь, чтобы я не просто отбил Меров, а меня там прямо полюбили.

— Я хочу, чтобы место, которое ты занял, перестало быть пустым.

Я впервые по-настоящему осознал: чужое тело досталось мне не само по себе. К нему прилагались город, род, дружина, старшие семьи, враги и старые договоры. Я всё это время шёл куда угодно, только не туда, где должен был оказаться княжич.

— Кто должен признать? — спросил я.

— Дружина — не из страха. Старшие роды — не по подкупу. Торг — не по слуху. Ворота — не перед самозванцем. Меров должен назвать тебя князем так, чтобы это услышали живые и мёртвые договоры.

— Проще некуда, - усмехнулся я. – Обойду все дома по очереди. С каждым мужиком выпью. Каждому ребенку подарю петушка на палочке, а каждой бабе… чего в этом мире дарят бабам? Ну, не цветы же? Во! Каждой бабе по чугунному горшку подарю. И вуаля! Весь электорат мой, дело в шляпе.

— Ерничаешь, да? – прищурился Числобог. – Зря. Один год. Я даю тебе на это один год. Так и быть, начиная с сегодняшнего дня, а не с того, когда ты только тут появился.

— А потом?

— Потом счёт пойдёт дальше.

— То есть это только начало?

— Ты просил невозможного, Всеволод Георгиевич.

От собственного имени мне стало неприятно. Здесь, в лесу, в чужом теле, рядом с мёртвым священником и Микулой, который вчера вернулся из Перводрева, моё старое имя прозвучало чуждо. Слишком ясно напомнило, что вся эта история началась совсем не здесь.

— Ты просил вернуть умерших, — продолжил Числобог. — Ты предложил себя. Теперь ты мой. Но мой ты, только пока нужен мне. Ты вполне осознаешь свое место в этом мире? Ты – моя пешка, Всеволод Георгиевич. Не более того. Но у тебя есть все шансы выйти в ферзи.

— Покажи мне мою семью, - сказал я, едва сдержавшись чтобы не добавить, шахматист гребанный.

— Нет.

Слово было коротким. Не злым, но окончательным.

— Нет? НЕТ??? Я умер. Я проснулся в чужом теле. Я носил чужие смерти в себе. Меня резали, жгли, травили мором. Я дошёл до Перводрева! Я держал его, пока он орал от боли! Я уже заплатил больше, чем человек может заплатить!!!

— Ты отдавал долги, которые нахватал по дороге. Мое первое дело ещё не выполнено. И даже не начато.

Я хотел ударить его, но сдержался.

— Они живы? — спросил я сквозь зубы.

— Пока мера держится.

Пока. Я почти физически почувствовал это слово.

— Что будет, если я провалюсь? Если Меров… не примет меня князем?

— Я не убью их.

— А что будет?

— Если ты погибнешь? Или если сдашься? Если сдашься – перестанешь быть интересной для меня пешкой и уйдешь с доски. Исключение отменится. Оно держится на тебе, а если тебя не станет, твоя просьба перестанет иметь смысл и основу. Они снова будут мертвы, но не потому, что я их убью, а потому что ты не удержал цену.

— Значит, они заложники, - дошло до меня.

— Через год, — сухо сказал Числобог, — когда Меров назовёт тебя князем, ты увидишь семью.

— Он довёл меня, — влез Микула. — Он заплатил.

— За тебя — да. Но не за себя.

— Милосердие выше счёта, — Леонтий смело посмотрел в глаза не своего бога..

— У твоего Бога — возможно. Моя основа - мера.

— Хватит, - сказал я. – Я все понял. У меня есть год, иначе ты убьешь… ну, ладно, отменишь меня и мою семью. Вполне резонное основание, что бы я захотел стать князем. Считай, уже захотел.

- Я помогу тебе, - сказал Леонтий. – Может, это и есть мое незаконченное дело?

Числобог посмотрел на шнурок от креста, болтающийся на моей шее. И впервые за всё время в его лице появилось что-то похожее на недовольство. Не злость, а скорее, он увидел неточность, которую давно пора исправить.

— Как… ненадёжно. Дай мне эту вещь, - ткнул он пальцем в шнурок.

Леонтий сразу выпрямился.

— Я не твой!

— Не мой. Но я и не забираю, я помогаю. Шнурок можно потерять, сжечь, перерезать. Его можно украсть или порвать в драке. Не хотите – не буду, только сами потом пожалеете.

Леонтий смотрел на шнурок так, будто только сейчас понял, насколько тонкой вещью был связан с этим миром. Поднял глаза на Числобога.

— Дорогу к Господу тронешь?

— Нет. Только узел.

— Душу?

— Души не в моей мере. Я ими вообще не занимаюсь.

Леонтий снова посмотрел на шнурок.

— Если Господь держит меня здесь, а этот узел не закрывает дороги к Нему... тогда я согласен.

Числобог протянул руку и я передал ему шнурок. Узел, которым Леонтий был привязан, медленно распустился сам и шнурок резко почернел. Числобог поднял руку и резким движением вогнал ладонь туда, где на моей груди пульсировала холодом его метка. Внутри стало тяжелее, и вместе с тяжестью пришло чужое незавершённое дело: неотслуженная служба, недочитанная молитва, непонятый грех, дверь, перед которой Леонтий остановился.

Шнурок упал на снег пустым и полностью черным, будто обугленным.

— Вот и все, - сказал Числобог. – Теперь он привязан не к