Чужая стезя - Михаил Тут

— На больную деревню, - продолжил Микула. – На тех воинов, с которыми мы схлестнулись на холме. Ведь они тоже, скорее всего, заразились. И теперь несут морановскую проказу в мир. Сколько людей умрет, если я не сделаю этого?

Я замолчал. В этом одном он был прав. И это одно перевешивало все остальное. Микула протянул мне сулицу.

— Помоги. Не как палач. Как друг, который довёл и не бросил.

Я не взял. Передо мной стоял не волхв, не избранный, не будущий сосуд Рода. Просто мальчишка, который начал с чужой крови и теперь пытался не закончить чужой смертью. Вчера я держал меч у его горла и считал это хорошей идеей. Тогда я решил за него, а сегодня он решал за себя сам.

Я взял сулицу. Критически осмотрел. До копья Судьбы явно не дотягивает. Древко было холодным и тяжелым, но не слишком длинным, а листовидный наконечник казался маленьким и смешным, а не грозным и опасным.

— Куда? – спросил я хмуро.

Микула выдохнул, будто именно этого слова и боялся сильнее всего. Он подошёл к стволу. Теперь нож легко вошёл в кору без скрежета и без сопротивления. Микула вырезал рез Рода короткими движениями. Рука дрожала, но дерево уже не сопротивлялось. Из разрезов пошёл сок — густой, тёплый, чуть зеленоватый. Запахло мокрой землёй и живой древесиной.

Микула разрезал себе ладонь глубже, чем до этого. Кровь пролилась на кору и сок потянулся к ней.

Он стал спиной к Перводреву спиной и положил правую руку чуть ниже ключицы, сбоку.

— Сюда. Не в сердце.

— Ты точно уверен, что без этого никак? Может, найдем какого-нибудь кролика…

— Давай, - не стал слушать меня парень и крепкозажмурился.

Я поднял сулицу. Руки дрожали. Правая — от свежего разреза, левая — от ожога, проказы и слабости, обе — от осознания того, что я сейчас должен был сделать.

Наконечник не слушался. Я не сразу попал туда, куда он показал. Рука съехала и жало сулицы скользнуло по ткани. Микула сам взял древко ниже моей ладони и поправил.

— Сейчас, — сказал он. — Делай уже, пока я не передумал.

Сулица вошла в него под ключицей, сбоку, и глубоко вонзилась в дерево. Микула закричал. Крик ударил по стволам. Снег осыпался с веток. Корни Перводрева поднялись и обвили его ноги, бёдра, плечи, удерживая тело, чтобы вес не разорвал рану. Кровь пошла по древку. Сок Перводрева потёк навстречу. На резе Рода они смешались.

Я отпустил сулицу. Парень висел пришпиленный ею к дереву и истекал кровью. Этот кошмар будет сниться мне годами. Если, конечно, они будут у меня, эти годы.

— Сними, — хрипнул Микула.

Я поднял голову и посмотрел в его лицо.

— Сними... ошибся... я ошибся...

Его тело било дрожью. Корни держали крепко. Глаза закатились, потом снова нашли меня. Волосы у виска посерели. Одна прядь стала белой прямо у меня на глазах.

— Не хочу... — выдавил он. — Не хочу быть волхвом... добей... сними...

— Микула…

— Не получилось... ничего не получилось... они тянут...

— Кто?

Он захлебнулся криком.

— Все... двадцать семь... каждый за своё...

Под кожей на груди вздулись тонкие жилы и разошлись в разные стороны, будто тело тянули изнутри крючьями. Я схватил древко сулицы.

— Нет, — крикнул Леонтий. – Не делай этого!

Я потянул, но сулица не вышла. Не потому, что дерево держало или она вросла в тело Микулы, а потому что Леонтий схватил древко обеими руками и толкал его вперед. Его пальцы были почти плотными. Сквозь них всё ещё проходил свет, но древко они удерживали. У Перводрева Леонтий даже отбрасывал тень. И этого ватило, чтобы удержать мою руку.

— Отойди! — рявкнул я.

— Нет.

— Он просит!

— Он просит смерти, потому что больно! Это простительная человеческая слабость! Христос на кресте тоже просил!

Микула снова закричал.

Я рванулся всем телом. Леонтий сорвался с древка не как человек, а как тень, которую порвали ветром. Но сулицу он удерживал достаточно долго. Корни уже поднялись выше. Кора вокруг спины Микулы потемнела от его крови.

Я схватил нож. Не помню, как, просто он оказался у меня в руке.

Микула хрипел. Уже не кричал, а хрипел и просил:

— Добей... пожалуйста... я не могу... не могу...

Я подошёл к нему. Запрокинул его голову, чтобы открыть горло. Вчера я держал у его горла меч, чтобы спасти его от Боряты, теперь держал нож, чтобы спасти его от боли.

Ладонь, которой я держал его голову, легла ему на лоб. Та самая ладонь, из которой он взял кровь. Микула вдруг затих. Нет, не умер и не потерял сознания. Он всё ещё дышал, пусть рвано и сквозь зубы но дышал. Его хрип оборвался. А его боль, через порез в ладони, вошла в меня.

Я согнулся.

Это была не моя рана од ключицей, не мой ожог, не мой мор. К своим я уже привык, как постоянно ноющему зубу. Чужая боль вошла так, будто кто-то раскалённым крюком потянул изнутри грудь, плечо, горло, позвоночник и глаза. Я отдёрнул руку и боль мгновенно ушла.

Микула снова забился в корнях и захрипел. Я положил ладонь обратно и боль вернулась. Рана на ладони раскрылась снова. Моя кровь размазалась по его лбу и потекла в глаза.

Я убрал руку, он закричал. Я снова положил, уже начиная понимать. Вот всё, что мне осталось. Не откатить время. Не платить чужой смертью. Не командовать и не решать за него. Только стоять рядом и держать руку. Я бросил нож в снег и прижал ладонь к его лбу. Чтобы не отдернуть прижал правую ладонь левой.

Микула больше не говорил. Только скулил, как раненый зверёк, которому уже не хватает сил даже плакать. Его волосы белели все сильнее: от висков к макушке, от макушки к затылку. Лицо вытянулось, стало чужим от боли, потом слишком похожим на мальчишеское.

Я держал руку и орал во весь голос. Стесняться здесь было некого, да и посмотрел бы я на того богатыря, что не орал бы при таких ощущениях. Боль входила в меня волнами. На каждой волне хотелось отнять руку, упасть, умереть, сделать что угодно, только не чувствовать это ещё раз. Но я держал.