Античный Чароплёт. Том 4 - Аллесий

— В каком смысле?.. — Парень явно заинтересовался.

— Жрец не жертвует богу человеческую жизнь. Разве что свою. Жрец может лишь помочь другому пожертвовать жизнью. Человеческая жертва добровольна. То есть её может принести только тот, кто владеет жизнью. Сам человек. Ты жертвуешь с помощью жреца своей жизнью. Это ценно. Это дорого. Это высший акт уважения к своему богу. И взамен он примет тебя. Каждый, кто совершит такой акт уважения, предстанет перед Хехом. И каждый имеет право высказать ему просьбу. И, возможно, остаться в его свите.

— А ваш бог исполнит просьбу и оставит человека при себе?..

— Как пожелает сам — он же бог, — я пожал плечами. — Может и исполнит. Ты в буквальном смысле отправляешься на встречу с богом. И не его вина, что чтобы дойти до него, нужно отказаться от смертной плоти. Разница, правда, еще и в ритуалах. Например, есть собственный ритуал, не требующий помощи жреца. Проходит через добровольное самоутопление. Есть быстрый — жертва всей своей крови и тела морю.

— А… Понятно, — парень разочарованно пожал плечами. — Но все равно, почему так жестоко?..

— Потому что слабым не место перед Хехом. Если они не готовы захлебнуться, чтобы к нему добраться, то с чего бы ему их вообще слушать, — уже капельку раздраженно сказал я.

— Жуткие у вас обычаи…

— Какие есть. В моем мире борются за право жить, а не выбирают, с каким сиропом пить кофе по утрам, — я поморщился. — Это может быть жестоко и неправильно, но это та действительность, в которой живем мы.

Может быть, этот разговор, а может, и еще что-то, но ритуал я провел четко, жестко и безукоризненно. Хотя почему “еще что-то”? У меня была прана. Полностью восстановленная. Я не падал от усталости. Это довольно существенно. Держать огромного здорового быка, который отчаянно сопротивляется, пока ему режут горло, это довольно тяжело.

— …Великая, Непредвзятая судья, зрящая судьбы, повелевающая путями, дай мне силы узреть грядущее, повели разомкнуться вратам прошлого, позволь пронестись над временем и узнать то, что давно забыто.

Я закончил молитву. Бьющееся в агонии животное еще какое-то время подергалось, отправляя все новые и новые порции крови в окружающий океан, после чего просто опало в воду, не в силах уже приподняться за глотком воздуха. Я подержал два здоровых рога еще какое-то время, после чего отпустил: дернуться и испортить ритуал могучий зверь уже был не способен. Пусть кормит рыбок.

— Мэтр, простите за еще один вопрос… Но ваш мир же довольно беден? Я не имею ввиду, конечно, ничего плохого, просто…

— Я понял, о чем вы. По сравнению с парифатцами мы нищие, так что вы хотели спросить? — Я слегка устало повернулся к студенту. Вокруг как раз собирали вещи. В основном — паковали стулья и столики в пространственные карманы. Группа собиралась с прошлой ночи и успела устроить пикник на свежем воздухе и даже поставить оборудованное поле для какой-то местной игры.

— Разве для вас нормально выбрасывать такое количество мяса? Я имею ввиду, обычаи обычно формируются исходя из обстановки и условий проживания… А в вашем ритуале такое большое количество мяса просто выбрасывается в море…

— Этот обычай — воззвание к богам, а не акт хозяйственного материализма, — я устало посмотрел на парифатца.

— Но разве к бессмертным сущностям нельзя взывать как-то иначе? — Он не унимался. — Им ведь не нужно мясо?

— Вопрос не в том, что оно нужно им. Вопрос в том, что оно нужно нам. Когда ты жертвуешь, то должен жертвовать что-то ценное. Иначе — какой смысл в твоей жертве и какова сила твоей молитвы? — Для меня эти вещи были очевидны, но для излишне цивилизованных парифатцев — нет.

Взгляды в прошлое с группой историков прошли довольно скучно. Мы перемещались по разным местам предполагаемых сражений, которые не могли восстановить стандартными методами. Я уходил в глубину веков и смотрел, слушал, запоминал. Движения войск, несколько сражений… Все это было не так уж и интересно, а пользы был минимум. Словно трудолюбивый раб чародеев, околдованный дрянными чарами, исследовательская группа собирала по крупицам осколки прошлого. Подобно рисунку мозаики, чьи части рассыпались по всему континенту, мы перемещались по побережью, ища следы былой эпохи.

Но были и интересные события. Разговоры командиров, применяемые чары и рисунок боя. То, как сражались сами вампиры, это впечатляло и заставляло задуматься. В Шумере этой нечисти не давали развестись. Здесь же, на Парифате, я видел её будущее, на что способны эти существа, набравшие силу…

Глава 16

Глава 16

Армия отца Ордана двигалась на восток. Высадившиеся со стороны Гневного моря легионы крови были полностью его детищем. Конечно, выучки этой толпе недоставало… Но человек, бывший военачальник, помощник командира небольшой дружины феодалов запада, обратившись в вампира, сумел совершить невозможное. Создать армию. Первую армию вампиров. Или людей. Не важно.

Ордан ненавидел корбинов. Его семья смогла бежать из крепостничества несколько поколений назад, пересеча моря Гнева и даже часть океана между континентами на утлых суденышках рыбаков. Во всяком случае — так рассказывал ему старший брат. Проблема в том, что, уплыв из Сурении, нового дома вдали от ящеров, обративших практически весь людской род в рабство, семья так и не обрела. В Новом Свете были люди. Такие же отщепенцы. И они уже успели переделить всю землю, все ресурсы, основать мелкие поселения и начать войны промеж себя. Так что новеньким в тех краях были рады. Крепостные в пустынных землях, где крестьяне были в дефиците, всегда нужны. Только был нюанс. Корбины воспринимали людей подобно скотине. Довольно полезной скотине. В ином смысле ящерам собственные крепостные были неинтересны. А вот когда господствовать над теплокровными двуногими стали им же подобные, пришедшие к власти благодаря силе, наглости и беспринципности…

Рабы не мечтают о свободе. Они мечтают о своих рабах. Внезапно оказалось, что в Империи Великого Змея было все не так уж и плохо. Корбины редко отнимали последнее, не интересовались зерном и прочей растительной пищей. Не насиловали крестьянок, в конце концов… Семья беженцев оказалась на положении где-то между бродягами и шестерками на самом дне местного общества. А призрак лучшей жизни рассыпался в пыль. Несколько поколений сменилось в таком ключе, пока потомки тех, первых переселенцев, ожесточались, с каждым поколением становясь