Хейтер из рода Стужевых, том 5 - Зигмунд Крафт

замер. Пару секунд сомневался, скрывать или нет цвет. Но мы ведь за чистый эксперимент, верно? Так что над ладонью возник белый язычок пламени. Никаких изменений. Я сжал руку в кулак, гася пламя.

— Не получается, — констатировал я с досадой. — Огонь как огонь.

— А ты ждал фейерверка? — огрызнулся старик и я ощутил всплеск его раздражения, уже гораздо сильнее. — Печать работает пассивно. Она не меняет твою магию напрямую. По крайней мере, пока ты сам не научишься ею управлять.

Я хотел ответить, но вдруг замер.

Если усиление его раздражения можно было списать на то, что сама моя реплика не понравилась, то вот следующее… Гнев — та эмоция, которая мной считывалась идеально, именно от неё получалось достать максимальный объём энергии. То же раздражение, например, приносило лишь крохи маны. Но сейчас я ощутил поток заметно больше.

Я смотрел на старика в изумлении, а он тем временем успокоился. И похоже, истолковал мой взгляд по-своему.

— Что-то заметил?

— Да, но… Мне нужно время.

Старик хмыкнул, будто хотел сказать: «любой каприз за ваши деньги». Ему-то что, за занятие, как говорится, уплачено.

Но нужно было гнать левые мысли куда подальше. Не о деньгах нужно думать, а о том, что сейчас происходит.

Догадка возникла в мозгу, будто какая-то очевидность, а я просто идиот, раз сам этого не понял. Та пассивная способность, что работала сама по себе, без моего участия. Которую я ощущал последние месяцы, сразу после появления в этом мире, а прежний Алексей и того раньше — годами. Так к ней привык, что стал воспринимать как что-то обыденное.

Пассивный контур, что я не мог ощутить всё это время, отвечал именно за это. За способность чувствовать чужой гнев, а возможно, он и преобразовывал его в ману. Я всегда считал это своей врожденной особенностью, чем-то, что появилось вместе с даром. А это были татуировки. Все эти годы они работали, делая Алексея таким вспыльчивым и безрассудным. А не его юношеский максимализм и ситуация в семье. Та причина, из-за которой он вступал в конфликты со сверстниками, а потом сбегал.

Осознание всего этого пронзило меня. Ну конечно! А я всё гадал, как гнев может быть связан с даром огня! Запиши таинственный татуировщик другую стихию в свой рисунок, генов которой не было бы в моей родословной, дар бы не пробудился. А вот чувствительность к гневу осталась бы, как и подверженность ему.

Возможно, будь я тем самым изначальным Алексеем, я бы продолжал быть подвержен этим вспышкам. Ведь в памяти они казались вполне себе естественными, но пропали по сути, с моим появлением. Я не обращал на это внимание так же, как и прежний Алексей не считал это чем-то существенным. Да и как бы я понял всё это раньше? Никак.

В то же время, этот Биркев. Он был… ну очень странным, я таких людей ещё не встречал. Он действительно мог быть недовольным по жизни, уставшим стариком. И на постоянной основе недолюбливать всё вокруг. Я ведь в первую очередь ощущаю эмоцию по отношению к себе, за ней остальное отсекается. Я не могу понять, испытывает ли он раздражение к чему-то ещё, кроме меня.

Не сказать, чтобы его отношение ко мне было враждебным, но оно явно недоброжелательное. Какая-то глубинная неприязнь, смешанная с чем-то ещё, чего я не мог определить. Будто я ему зачем-то нужен, но при этом он меня не переваривает. Возможно, ему неприятно, что приходится браться за обучение. За дело, которое ему не нравится, и всё ради денег. Учитывая, что он сам сходу предложил помогать с этим обучением, ему явно нужны деньги.

Ладно, хватит постоянно думать об этом. А то я что-то зациклился на эмоциях этого Биркева, слишком много значения придавал.

И всё же, рассказывать ему о своей догадке я не собирался. Ни ему, ни кому-то ещё. А это значило, что нужно придумать это самое влияние татуировки. Почувствует он мою ложь или нет, это вопрос десятый.

Потому я выполнил несколько огненных конструктов, идя на повышение сложности и мощи. Наконец, остановился и кивнул сам себе. В принципе, подходило, ведь я и при использовании артефактов сталкивался с таким, так что изобразить нечто подобное труда не составит. Да и логично вполне будет.

— Кажется, я понимаю, — сказал я вслух, осторожно подбирая слова. — Когда вы влили магию, а потом убрали, я ощутил… Будто во мне стало больше энергии. И одновременно — магия огня будто стала потреблять меньше. Как будто печать помогает мне в контроле, либо подпитывает меня, но я не контролирую этот процесс.

Эдуард прищурился, оценивающе глядя на меня.

— Неплохо, ты уловил суть. Печать — это усилитель твоего дара. Возможно, именно благодаря ей твой дар и смог так хорошо развиться. Гарев говорил мне, ты очень перспективный студент.

Меня переполняли противоречивые чувства, потому что ещё не ясно, дар это или талант, всё из-за этих же проклятых татуировок. Они ведь перекроили мой дар, и те льдинки возле ядра явный намёк на это. Они должны были формировать мой родовой дар, но не смогли из-за влияния этих рисунков на коже.

— Теперь твоя задача — научиться этим управлять, — продолжил старик. Контролировать это усиление. Когда нужно — прибавлять, когда нужно — убавлять. И отключать, когда печать мешает.

В принципе, он прав. Эйфория — не особо полезное дело в быту. А время от времени мана чуть ли не из ушей лезет из-за передоза. Мария легко могла мне устроить подобное состояние в любой момент. Хоть она и потеплела по отношению ко мне, её ненависть и неудовлетворённость никуда не делись. Она пыталась бороться с ними, понимая, что это ей лишь мешает в жизни. Но легко и просто ничего не даётся.

— Отключать? — спросил я задумчиво.

А ведь мне удавалось частично сдерживать этот поток. Неужели я хоть немного, но мог управлять татуировками?

— Для начала — научиться чувствовать сам контур. Сейчас ты его ощущаешь только благодаря моему вмешательству. Нужно, чтобы ты мог вызывать это ощущение сам. И управлять им.

Я сосредоточился, пытаясь прикоснуться к чувству чужеродности на коже. Собственно, оно за время моих манипуляций с огнём стало чуть меньше, словно рассеивалось.

Вот только… Чувства, и больше ничего. Как бы я ни направлял ману в это место, ни пытался взаимодействовать с ним, не выходило. Словно нет там ничего. Лишь лидокаином побрызгал будто.

— Не