Скверная жизнь дракона. Книга первая. Часть 2 - Александр Костенко

«личное имущество», какая одежда, и её свойства, и какое ещё неизвестно — что это всё за ересь? Нет, я понимаю, что эта надпись на орочьем языке и одно из слов всенепременнейше переводится как «крутка». Но на этом моё понимание — всё.

К добытому у орков шилу я ещё в первый день нашёл применение, а вот куртку с красными бархатными полосками долго и недоумённо вертел в руках. Я тогда решил её постирать и носить, и сдуру подал в неё магию, как это делал во время выкачки «жизней» из животных. Просто подумал, что куртка может быть магическим инструментом, уж слишком она отличалась от прочих орочих вещей. Бархатные полоски в ответ на «ману» моргнули жёлтым цветом, и «система» такая: «Оп, пацан, даров. Как сам, как оно? Выживаешь? Малаца! Вот, держи, теперь твоё. Не знаю, что это — но ты держи, оно твоё». Сообщение от «системы» было другим, но смысл похож. Я тогда надолго завис, размышляя о случившемся, но решил не мучить себе мозг ненужными вопросами и уточнить всё у мамы. А куртку постирал, три раза, выводя неприятные запахи и следы гноя. И несколько дней убил, практикуясь пользоваться курткой: было сложно подавать ману сразу во все полоски бархата.

Куртка, как оказалось, обладает согревающим эффектом и начинает греть сразу, стоит подать в неё толику «маны». Делать это лучше на холоде, так что я оделся, взял снегоступы из веток, измазанный углём кусок ткани и подготовил необходимые инструменты. И заполнил флягу отваром, закрепив её между слоёв пояса, чтобы содержимое на холоде медленней остывало. Уже через минуту я вдыхал морозный воздух высоких гор.

Перед спуском я проверил импровизированный каменный холодильник перед входной пещерой эксперимент. Прошло уже два дня, лежащие на каменной плите кольца из скрученной ярко-зелёной кожицы постепенно сжимались и темнели. Одно из колец намотано на чёрную нервную палку. Если догадка верна, то в моё распоряжение попал прекрасный инструмент. Проблема в том, что его можно сделать лишь в холоде, но надо лишь всё подготовить заранее.

У границ защитного леса скверны я задумался. Завтра идти за очередной порцией глины и валежника: он нужен для золы, чтобы вещи стирать. И надо будет поискать ягод. Когда вернулся от орков, то на следующий день пошёл в тот западный лес и ободрал от ягод дерево рябины и густые заросли шиповника — но запасы подходят к концу. Радует, что черемши хватит до лета — повезло выйти на большую полянку.

Я достал флягу. Горьковатое «кофе» с привкусом хвои и черемши согревает после длительного перехода. Четыре часа по сильному морозу кого угодно сделают злым и кровожадным, готовым убить за толику тепла. Одну из двухметровых чёрных палок я воткнул в глубокий снег и привязал к её концу измазанную углём тряпку. Когда солнце бликует снегом, искать хоть что-то на белом фоне бесполезно, а чёрную тряпку прекрасно видно.

Зимой в защитном лесу воздух звенит тишиной и хруст снега разносится на десятки метров, отражаясь от искорёженных деревьев и возвращаясь изменившимся, потухшим, безжизненным. Хруст снега — это всегда что-то приятное, это праздники и радость встреч. Хруст снега в защитном лесе — это пустота без признаков жизни, без дуновения ветра, без ничего. Собственное дыхание кувалдой отдаётся по ушам, нервирует.

Скверна сама по себе — ужасная смерть. Скверна зимой — сама мертва. Древни едва шевелятся и сколько ни гладь их корни апельсинового цвета — они не сдвинуться с места, переходные стадии не образуются. А уже имеющиеся застыли и если и реагируют, то не на удары камнями, а только на «Магическую стрелу».

В зоне светящегося мицелия на земле нет снега, он весь скопился над деревьями. Но и светящегося мицелия так же нет. Весь скверный лес усеян серебристыми коконами, едва мерцающими во тьме сомкнутых веток. Снег покрыл их не пропускающим свет плотным белым слоем, лишь изредка попадались освещённые участки, где ветви под весом снега изломались, приоткрыв небольшую форточку. В остальном истинный скверный лес застыл в объятиях белоснежной смерти. Кусты, деревья, грибы — всё словно спит.

Я довольно выдохнул, заметив на безжизненной земле застывшую гусеницу с восьмью сегментами. Взяв сплетённую из кожи скверных кабанов толстую верёвку, я подвязал один конец между первым и вторым сегментом тела гусеницы, а другой — между седьмым и восьмым, делая эдакую «гусеница с лямкой для переноса на плече». Потом вынесу её за пределы скверны.

Весь светящийся мицелий на зиму схлопнулся в коконы. Они ужались, скукожившись в половину. И спасибо густо сплетённым ветвям, удержавших весь снег: его не надо раскапывать, всего лишь нужно чуть раскидать мёртвую землю под основанием кокона, где у него толстая ножка-корень. Под коконом земля рыхлая, а уже в десяти сантиметрах поодаль она твёрдая как камень.

Раскопав землю, я сложил свой посох и двухметровую палку, книзу связав их кожаной верёвкой. Теперь получившейся прищепкой надо поддеть кокон за ножку и рычагом вытащить из земли. Если раздался щелчок — процесс загублен, следует идти к новому кокону, надо чтобы ножка вышла из земли с протяжным скрипом. Полуметровый толстый и мясистый корень отливается салатовым цветом, но от соприкосновения с воздухом тут же желтеет, а потом и вовсе краснеет.

Таким нехитрым образом я насобирал пять коконов и, привязав их к носильной рамке, поспешил к чёрной тряпке. Разделывать коконы легко. Мицелий соединён с корнем короткими тонкими перемычками. Если их резко отрубить, то мицелий потеряет жёсткость и отвалится от корня, став сине-зелёным покрывалом. Летом его диаметр достигает десяти метров, но зимой он сжимается до пяти.

Все пять травянистых простыней мицелия я скрутил в рулетики и сложил на утоптанном снегу, поверх них положил корни — и двинул за следующей партией. Через два с небольшим часа я вернулся и обнаружил вместо рулетиков и корней долгожданное и крайне необходимое ничто. Обидно, что приходится напрасно мёрзнуть. Но гораздо обидней, что козы больше не посещают здешние места, словно догадываясь о смертельной опасности.

Примерно месяц назад я увидел, как коза грызла замёрзший кокон и аж помахивала хвостиком от удовольствия. Коза тогда ушла невредимой, потому что я долго пытался осознать увиденное. А потом пошло время экспериментов, проб и ошибок, и лишь две недели назад я разгадал правильную разделку коконов. Заодно понял закономерность: если животное погрызло кокон, то после испарения он оставит запчасть с шансом примерно в десять или пятнадцать процентов. С нетронутого кокона стоит рассчитывать на жалкие пять процентов. Как назло, поблизости