Медведев. Книга 8. Договор - Каин Градов

Он покачал головой и тяжело вздохнул.

— Молодость вообще редко бывает тихой. Молодым кажется, будто весь мир обязан их понять. А когда не понимает, они начинают сердиться. Только это проходит. Если рядом есть кому вовремя остановить да подсказать.

Домовой на несколько секунд замолчал, потом задумчиво посмотрел куда-то в сторону лестницы, где наверху отдыхал молодой леший.

— Не злой он, Владимир Васильевич, — негромко произнес Никифор. — Совсем не злой. Резкий — это правда. Вспыльчивый — тоже правда. Упрямый до невозможности. Но безнадежным его назвать нельзя. Весь его дурной нрав от одиночества. Когда рядом никого нет, сердце понемногу обрастает колючками. Кажется, что так легче жить. И по-другому уже не хочется.

Я невольно вспомнил как вел себя Иволгин. Его вечную кривую усмешку и едкие замечания. Манеру держаться так, словно весь окружающий мир его только раздражает. И почему-то впервые посмотрел на это иначе. Никифор будто прочитал мои мысли и проникновенно продолжил:

— Одинокие редко бывают ласковыми. Они сначала огрызаются, потом присматриваются, а уж после пытаются доверять. Только до этого еще дожить надобно. И не каждый сможет продраться сквозь эти колючки.

Домовой посмотрел на Морозова долгим спокойным взглядом.

— Сегодня этот парнишка закрыл вас собой. Не князя. Не Северск. Именно вас. И сделал это не потому, что так велел какой-нибудь древний закон. Просто иначе поступить не смог. А сердце, Владимир Васильевич, редко ошибается в людях. Особенно когда успевает повзрослеть хоть немного.

Глава 27

В путь

Воевода тяжело встал на ноги. Он будто поднял на своих плечах груз жизненного горького опыта, который не давал ему спокойно жить. Несколько секунд Владимир Васильевич просто стоял, глядя себе под ноги. Потом глубоко вздохнул и неожиданно низко поклонился Никифору.

Домовой смутился. Торопливо шагнул вперед, пытаясь остановить этот жест. И бережно положил сухую теплую ладонь на локоть воеводы.

— Простите меня, Владимир Васильевич, ежели сказал лишнего, — негромко произнес Никифор. — Старый я. И потому могу не заметить, как палку перегнул. Не принимайте мои слова за упрек. Вы для меня давно уже свой. Не посторонний и не пришлый. Почитай — семья. Просто… не люблю я, когда хорошие люди сами себя поедом едят… А вы… вы…

Он замолчал. Воевода неспешно распрямился и покачал головой.

В его взгляде уже не было ни привычной суровости, ни упрямства. В нем появилось что-то незнакомое.

— Мой старый друг… — произнес он почти шепотом.

За все время нашего знакомства я ни разу не слышал, чтобы Морозов обращался к Никифору именно так. И потому удивленно замер.

— Я понимаю, о чем ты говоришь, — продолжил воевода. — И, наверное, ты прав куда больше, чем мне хотелось бы признать. Спасибо тебе… За то, что до сих пор веришь в меня. За то, что столько лет терпишь мой тяжелый нрав. За то, что всякий раз находишь силы простить меня раньше, чем я сам успеваю попросить прощения.

Никифор заморгал так часто, что стало понятно — такие слова застали его врасплох.

Он даже растерялся.

— Да бросьте вы… — смущенно пробормотал домовой и поспешно отвел взгляд.

Кончики его ушей предательски покраснели.

Он принялся зачем-то поправлять полотенце, висевшее на плече, потом пригладил седую бороду, словно искал себе хоть какое-нибудь занятие, лишь бы скрыть смущение.

— Какой уж у вас скверный характер… — наконец буркнул он, старательно изображая недовольство. — Это вы еще с Мурзиком всерьез не спорили. Вот уж у кого нрав так нрав. Ежели с утра не в духе проснется, так весь дом ходит на цыпочках. И ведь попробуй ему слово поперек скажи. Сразу хвост распушит, глаза прищурит и глядит так, будто это ты во всех его бедах виноват.

— С Мурзиком завсегда непросто. И только у тебя получается с ним сладить, — кивнул воевода, пряча в уголках губ улыбку. — Он ведь не домашнее животное. В душе он дикий зверь.

— Мне с ним тоже непросто. Давеча я ему того самого заморского чая не в ту миску налил, — сокрушенно поделился домовой. — Он осерчал и полдня со мной не разговаривал. Ходил молча и даже не стрекотал как обычно. Молча ел то, что я ему предлагал. Не просил печенек. И ведь пришлось извиняться перед этой несносной белкой. А то вечером демонстративно улегся на мою подушку и смотрел так укоризненно, что у меня сердце заныло.

В комнате неожиданно стало легче дышать. Будто вместе с этой нехитрой шуткой ушло то тяжелое напряжение, которое все это время незримо висело между нами.

Я посмотрел сначала на Никифора, потом на Морозова и вдруг поймал себя на простой мысли: иногда человеку достаточно одного разговора, чтобы перестать чувствовать себя одиноким.

Наверное, именно поэтому старые друзья так редко говорят друг другу о самом важном.

— Твоя правда, — медленно кивнул Морозов и тяжело вздохнул.

Казалось, разговор с Никифором отнял у него не меньше сил, чем недавняя схватка в лесу. Воевода устало провел ладонью по лицу, а потом бросил короткий взгляд наверх, туда, где в одной из комнат отдыхал молодой леший.

— Позаботься о нашем госте, — тихо попросил он. — А мы с князем поедем к Митричу. Старик, небось, уже заждался.

Никифор лишь добродушно фыркнул и махнул рукой:

— Для него время совсем иначе течет. Он и через три часа скажет, что вы быстро управились.

С этими словами старик вдруг сунул руку куда-то за спину, и я даже не успел понять, откуда у него в ладони появился небольшой сверток, аккуратно завернутый в плотную серую бумагу и перевязанный тонкой бечевкой.

Домовой бережно вложил его в здоровую руку Морозова.

— Передайте это Дубову, — попросил он с таким видом, будто речь шла о чем-то совершенно обыденном. — Он порадуется.

Воевода удивленно посмотрел сначала на сверток, потом на Никифора.

— Что там?

— Не велика тайна, — хитро улыбнулся домовой. — Тот самый пирог, который ему по вкусу пришелся. Завернул ему несколько хороших кусков. Митрич виду не подаст, но будет доволен.

— Хорошо, — коротко ответил Морозов и осторожно убрал сверток под мышку, словно тот был чем-то куда более ценным, чем обычная домашняя выпечка.

Потом воевода повернулся ко мне.

— Готовы, княже?

Я невольно посмотрел на дверь. Перевел взгляд на лестницу. После