Медведев. Книга 8. Договор - Каин Градов

— Вы напрасно ищете в лесном хозяине человеческие мотивы, — негромко произнес Морозов, устало потерев здоровой рукой переносицу. — Таким, как он, движут совсем другие причины. У них свои мотивы.

Никто не успел ничего ответить.

— Таким как он? — неожиданно раздался спокойный голос со стороны лестницы.

Мы одновременно повернули головы. У нижней ступени стоял Никифор.

Домовой, должно быть, только что спустился со второго этажа. На его лбу поблескивали мелкие капли пота, будто он долго возился с Иволгиным, не отходя от постели ни на минуту. Старик медленно вытер лицо чистым платком, аккуратно сунул его в карман и внимательно посмотрел на Морозова. В его взгляде не было ни раздражения, ни обиды. Лишь спокойное любопытство того, кто искренне хотел понять собеседника.

— Что же, по-вашему, не так с этим парнишкой? — спросил он так же ровно.

Воевода заметно растерялся. Кажется, к подобному разговору он оказался совершенно не готов.

Он негромко кашлянул, зачем-то поправил ворот рубашки, потом бросил на меня быстрый взгляд, в котором совершенно отчетливо читалась одна-единственная просьба: «Спасай, княже».

Я едва заметно улыбнулся. Еще совсем недавно я, наверное, действительно вмешался бы, постарался сгладить острые углы, перевести разговор в другую сторону или вовсе закончить его какой-нибудь шуткой. Но сейчас что-то внутри подсказывало, что делать этого не стоит.

Совсем не стоит.

И дело было даже не в Никифоре. Домовой совершенно точно не собирался ссориться с Морозовым. Я слишком хорошо успел узнать старика, чтобы понимать это.

Дело было в самом Владимире Васильевиче. Его недоверие к некоторым представителям старшего народа давно перестало быть простой осторожностью. Оно превратилось в тяжелую привычку, через которую он смотрел на окружающий мир. И больше всего от этого страдали вовсе не те, кого он опасался.

Страдал он сам.

Наверное, именно поэтому сейчас ему и нужно было самому ответить на вопрос Никифора.

Я молча наблюдал за тем, как воевода тяжело вздохнул, медленно поднял глаза на домового.

— Да всё с ним так, — отозвался воевода.

Он попытался произнести это уверенно, но голос показался нервным.

— Тогда о чем речь? — спокойно спросил Никифор, медленно подходя ближе.

Он не повышал голос и не выглядел сердитым. Наоборот, домовой говорил удивительно ровно, почти ласково. Но почему-то именно эта спокойная интонация заставляла прислушиваться куда сильнее любого крика.

Под его шагами тихо заскрипели половицы. И вдруг мне показалось, что старые доски стонут вовсе не потому, что по ним идет невысокий пожилой человек. Дом отзывался на каждый его шаг. Едва заметно дрогнули стены, тихо звякнула посуда в буфете, а где-то наверху жалобно скрипнула потолочная балка.

Дом жил. И сейчас он узнавал своего хозяина.

Я украдкой посмотрел на Морозова. Воевода тоже это почувствовал.

Он едва заметно поежился, словно в комнате вдруг стало холоднее. Потом машинально расправил плечи, но привычной уверенности в его осанке уже не было. Ему явно сделалось не по себе, и дело было вовсе не в силе домового. Скорее в том, что он понял — этот разговор уже не удастся обратить в шутку.

Никифор остановился всего в нескольких шагах от него. Несколько секунд он молча смотрел на мужчину, а потом тяжело вздохнул и негромко произнес:

— Я знаю, кто вы, Владимир Васильевич.

Домовой покачал головой и продолжил:

— Всегда знал. С того самого дня, как вы переступили порог нашего дома. Нет, даже раньше. С того вечера, как вы вышли из леса.

Морозов дернулся, словно от удара тока. Домовой не заметил этого и проговорил с печалью:

— До сих пор помню, как вы брели через двор. И глаза у вас были как у человека, который уже перестал надеяться. Но всё еще продолжает идти просто потому, что остановиться нельзя. Вы всегда были упрямы, Владимир Васильевич.

Никифор ненадолго замолчал, очевидно вспоминая тот вечер.

— Вы тогда едва добрались до нашего крыльца, — тихо продолжил он. — Старый князь встретил вас первым. Только взглянул на вас и сразу велел приготовить комнату.

Морозов кивнул, соглашаясь со всем сказанным.

— Старый князь тоже умел видеть. Он сразу понял, кто стоит перед ним. Да вы и не прятали свою суть, ведьмак.

Голос домового стал глуше, но каждое слово звучало отчетливо:

— По северским законам князь мог погнать вас прочь. Но морозы тогда стояли лютые. В лесу хозяйничали дикие перевертыши. В такую ночь выпустить человека обратно в лес означало подписать ему смертный приговор.

Никифор перевел взгляд на носки свои туфель.

— Поэтому князь просто открыл дверь и сказал: «Заходи». Потому что иначе поступить не мог.

Воевода долго молчал, не поднимая глаз. Потом тяжело выдохнул и едва слышно произнес:

— Всё так…

В этих словах было слишком много памяти, слишком много благодарности и слишком много боли, чтобы хоть кто-то решился нарушить повисшую в комнате тишину.

Никифор немного помолчал. Он не торопился продолжать разговор, словно давал Владимиру Васильевичу время еще раз прожить то далекое воспоминание.

Потом домовой неторопливо подошел к окну, привычным движением поправил занавеску и лишь после этого вновь заговорил.

— Никто из нас не рождается сразу мудрым, — произнес он спокойно. — И люди, и старший народ одинаково ошибаются. Только люди обычно думают, что их ошибки самые страшные, а остальные — нет. На самом же деле все мы порой делаем глупости. Иногда от молодости. Иногда от страха. Иногда потому, что больно. А случается и так, что сердце вперед головы бежит.

Он обернулся к Морозову и мягко улыбнулся.

— Судьба потому и дает каждому право исправиться. Потому и существует второй шанс. Не для того, чтобы человек или леший снова наступил на те же самые грабли, а чтобы сумел стать лучше, чем был вчера.

Воевода молчал. Я видел, что он внимательно слушает каждое слово, хотя по привычке продолжал хмуриться. Никифор неспешно прошелся по комнате, сцепив руки за спиной.

— Вы ведь Иволгина почти не знаете, — продолжил он. — А я видел, как он сердится. Видел, как огрызается. Видел, как упрямится, будто молодой бычок. Только ведь это еще не делает его плохим.

Домовой тихо усмехнулся.

— Он для своего народа совсем мальчишка. Молодой. Горячий. Оттого и язык вперед головы работает. Думает быстро, говорит еще быстрее, а потом сам же сидит и переживает, что наговорил