Сталин. Дело Кирова - Роман Котик

class="p1">Орлов вызвал Ягоду и потребовал соединить его с управлением. Начальник транспортного отдела утверждал, что Фёдоров пришёл добровольно после просьбы партийного организатора депо. Директор просьбу отрицал.

— Пусть Фёдоров сам подойдёт к телефону.

— Он пишет объяснение.

— Выйдет вместе с листом.

Фёдоров подтвердил, что постановление об освобождении получил. Сел в машину, потому что ему обещали отвезти домой после подписи на работе. Вместо этого его спросили о разговорах бывших оппозиционеров и фамилиях людей, недовольных назначением Жданова. Уйти разрешили только после окончания объяснения.

— Ты запретил задерживать по спискам, — сказал Ягода. — Здесь другое основание.

— Его освободили из одной двери и удержали за другой.

Орлов велел выпустить Фёдорова вместе с прокурором. Начальнику отдела — к полудню принести журнал посещений и письменное основание вызова. В дальнейшем освобождённых вызывать повесткой, указывать тему и время окончания.

— Они перестанут приходить, — сказал Ягода.

— Тогда получишь новое основание. Не раньше.

Остальные девять вышли. У одного уже отдали комнату другой семье. Новых жильцов не выселяли; освобождённому предоставляли временное место за счёт управления, которое успело распорядиться его имуществом.

Молотов, слушавший у окна, повернулся.

— Ты проверяешь, вышел ли человек за ворота. Они проверяют, можно ли оставить его без работы и жилья. Каждый исполняет свою часть.

— Поэтому мне нужны не отчёты об исполнении, а фамилии тех, кто исполнил.

— Фамилий станет больше.

— Зато меньше будет безымянных решений.

За ночь Чудов и Жданов направили по семь документов друг против друга. Орлов передал прокуратуре только два эпизода, где исчезли человек и подлинник. Остальные споры оставил партийной комиссии. До совместного отчёта полномочия обоих не менялись.

В 9:35 привезли объяснение начальника транспортного отдела. Он признавал, что распорядился доставить Фёдорова после звонка партийного организатора депо. Считал это законным, потому что новое постановление запрещало задержание по ночным спискам, но не запрещало служебные беседы.

Начальника отдела не арестовали. Его отстранили от вызовов и обязали за сутки представить все случаи, когда освобождённого человека повторно доставляли без повестки. Фёдорова отпустили домой. На работу он должен был выйти после обеда.

В 9:58 Поскрёбышев напомнил о Каменеве.

Тот провёл ночь в комнате приёмов прокуратуры. Кровать туда не ставили. Он спал на диване, накрывшись собственным пальто, и дважды требовал бумагу для нового заявления. Первое заявление касалось второго визита Соколова. Второе — людей у дома и незаполненного бланка обыска.

Каменев вошёл ровно в десять. Бриться ему не дали, но принесли воду и чистый воротничок из дома. Он положил оба заявления перед Вышинским и остался стоять.

— Решение готово? — спросил он.

— Готово, — ответил Вышинский.

Каменев прочитал постановление полностью. Задержание прекращалось. До окончания отдельной проверки встреч с Соколовым он не мог покидать Москву, менять место жительства и связываться с лицами, проходившими по той же проверке. Обвинение в причастности к убийству Кирова не предъявлялось.

— А участие в контрреволюционной организации?

— Отдельного постановления нет, — сказал Вышинский.

— Пока нет?

— Именно это и написано.

Каменев поставил подпись и указал время: 10:07.

— Кто отвезёт меня домой?

— Прокуратура.

— Наблюдение останется?

Ягода ответил:

— Оперативные меры с вами не согласовывают.

Каменев кивнул.

— Значит, машина будет та же, только дальше от подъезда.

Каменев застегнул пальто.

— Вы не стали добрее, товарищ Сталин.

— Я и не обещал.

— Тогда что изменилось?

— Теперь человеку должны предъявить его поступок, а не подходящую биографию.

— Это ненадолго.

— Посмотрим.

Каменев взял копию постановления. У двери задержался.

— Когда страху запрещают прежние слова, он быстро учится новым. Ваш Фёдоров уже должен был объяснять не заговор, а настроение в депо. Через месяц всё будет называться служебной необходимостью.

— Поэтому он вышел.

— Сегодня вышел.

Каменев ушёл с прокурорским сопровождающим. Ягода дождался, пока закрылась дверь.

— Он будет рассказывать, что заставил Сталина оправдываться.

— Пусть рассказывает правду о своих встречах.

— Он расскажет ту часть, которая ему полезна.

— Как и ты.

Ягода попросил разрешить ему уехать на Военный совет. Там ждали доклада начальника Особого отдела Гая. Орлов потребовал экземпляр до выступления: ни одной фамилии, которой не видели Ворошилов и военный прокурор.

В коридоре Ягода встретил Кагановича. Они поздоровались и разошлись в разные стороны. Поскрёбышев отметил время обоих проходов, хотя никто его об этом не просил.

Каганович принёс утреннюю «Правду» и три областные телеграммы. Официальное сообщение о деле Кирова напечатали на второй полосе. Фраза о том, что прежняя принадлежность к оппозиции сама по себе не доказывает участие в убийстве, осталась. Ниже редакция добавила без подписи: «Партийные организации обязаны усилить бдительность и беспощадно разоблачать попытки классового врага использовать отдельные недостатки».

— Кто согласовал добавление? — спросил Орлов.

— Редактор говорит, что получил замечание отдела печати.

— Отдел печати?

— Ссылается на вчерашнюю просьбу не ослаблять политическую бдительность.

— Чью просьбу?

Каганович положил на стол копию своей резолюции. В ней действительно было: «Добавить отдельную фразу о бдительности». Слов о классовом враге и беспощадном разоблачении не было.

— Тебя тоже дописали, — сказал Молотов.

— Редактор понял правильно.

— Тогда зачем твоя резолюция?

Каганович повернулся к Орлову.

— Страна должна получить политический вывод. Иначе завтра в райкомах решат, что бывшие оппозиционеры снова неприкосновенны.

— А сейчас они решат, что можно продолжать прежнее под другим заголовком.

— Ты сам оставил проверки конкретных связей.

— Связей, а не происхождения человека.

— Для партийного работника происхождение связи имеет значение.

По журналу звонков нашли секретаря аппарата Кагановича. Он передал редакции старую формулу из ноябрьской заготовки, потому что новую счёл «политически пустой».

— Кто разрешил ему улучшать решение? — спросил Орлов.

— Формально никто, — ответил Каганович. — Но он двенадцать лет работает с партийными текстами.

— Теперь будет их читать. Из отдела убрать.

— За одну фразу?

— За подпись, которой не было.

Каганович передал три областные телеграммы. Одни решили, что бывших оппозиционеров простили, другие увидели отступление партии, третьи требовали задержать людей, назвавших сообщение о Кирове уступкой врагам.

— Одной юридической формулой страну не удерживают, — сказал Каганович. — Назови курс.

— Курс тот же. За разговор не арестовывать. За ложь в деле отвечать. За поддельный приказ отвечать. За оружие без разрешения отвечать. За убийство отвечать.

— Это перечень, а не курс.

— Пока перечень безопаснее лозунга.

— Лозунг всё равно появится, — сказал Каганович. — Если не дашь его ты, дадут внизу.

— Тогда узнаем фамилию автора.

— Подготовь проект. Одну страницу. Без слов «усилить», «углубить» и «беспощадно», если после них не указано действие. Завтра обсудим.

Каганович забрал газету, но Орлов попросил оставить экземпляр. На полях рядом с добавленной строкой Поскрёбышев записал фамилии редактора, секретаря и человека, который принял звонок.

После полудня врач дважды измерил давление и потребовал отменить вечерние доклады. Поскрёбышев напомнил, что по утренним освобождениям ждут решения.

— За три часа