Сталин. Дело Кирова - Роман Котик

— А за ещё одну ночь без сна можно потерять того, чьей подписи они ждут, — ответил врач.

Молотов проводил его и вернулся. Сел напротив.

— За десять дней ты изменил порядок по одному делу, поссорил Ягоду с прокуратурой, Кагановича — с его собственным аппаратом, Чудова — со Ждановым, а Ворошилова — с особым отделом. Теперь каждый из них считает, что второй должен исчезнуть первым.

— Они и раньше так считали.

— Раньше они знали, кого выберешь ты.

— Теперь придётся приносить доказательства.

— Или доказательства твоей болезни.

Орлов не ответил. Врач уже рассказал Молотову о провалах памяти. Скрывать это второй раз было бессмысленно.

— Сегодня утром я не сразу вспомнил фамилию Фёдорова, — сказал он. — Поскрёбышев подсказал.

— Ты видел её первый раз ночью.

— Настоящий Сталин запомнил бы.

— Настоящий Сталин тоже забывает. Только никто не знает, что именно.

Молотов произнёс это без улыбки.

— Я могу закрыть кабинет на три часа, — продолжил он. — Но если ты не выйдешь вечером, Каганович решит, что добился своего. Ягода пришлёт доклад через меня. Ворошилов оставит неприятный вопрос до завтра. К утру у тебя будет меньше здоровья и больше чужих решений.

— Что предлагаешь?

— Спать два часа. Потом принять только тех, кто принесёт бумагу с подписью.

— А ты?

— Я принесу две.

Орлов лёг в 13:16. Поскрёбышев закрыл дверь и поставил на столик часы. В комнате оставили телефон без звонка: дежурный должен был соединять только по слову Молотова.

Проснулся Орлов сам. Часы показывали 15:03. Первые несколько секунд он не понял, в какой комнате находится. На стуле висел сталинский китель, под ним стояли сапоги. На подоконнике лежала пачка «Герцеговины Флор», хотя он не курил ни в прошлой жизни, ни здесь.

Он назвал вслух дату.

— Одиннадцатое декабря тысяча девятьсот тридцать четвёртого года.

За дверью Поскрёбышев сразу ответил:

— Пятнадцать часов четыре минуты.

— Кто приходил?

— Молотов дважды. Ворошилов один раз. Из Наркомата обороны доставили стенограмму. Особый отдел прислал свой экземпляр отдельно.

— Разница есть?

— Поэтому Ворошилов и вернулся.

На столе лежали две папки одинакового серого цвета. У одной в углу стоял штамп Наркомата обороны, у другой — номер секретно-политического отдела НКВД. Название совпадало: «О состоянии боевой подготовки РККА и задачах на 1935 год».

Ворошилов вошёл вместе с начальником секретариата Военного совета. Ягода прибыл через пять минут и привёл начальника Особого отдела Гая. Военного прокурора вызвал Молотов; Вышинский пришёл вместе с ним.

— Сначала первая разница, — сказал Орлов.

Начальник секретариата раскрыл стенограмму. В утреннем выступлении командира механизированного корпуса было сказано: «В частях боятся докладывать об авариях, потому что поломку машины связывают с вредительством раньше осмотра».

В экземпляре особого отдела фраза выглядела иначе: «В частях распространяются разговоры о мнимом вредительстве и недоверии к политической оценке аварий».

— Это сокращённая сводка, — объяснил Гай. — Мы фиксируем политическое содержание.

— Содержание стало обратным, — сказал Ворошилов. — Командир жаловался, что каждую поломку называют вредительством. У тебя он жалуется, что вредительству не верят.

— Он сказал и другое.

— Где?

Гай показал страницу. Командир действительно упомянул, что отдельные техники отвергают возможность диверсии. Но это было через двадцать минут, в ответ на вопрос из зала.

— Значит, соединены две реплики, — сказал Вышинский.

— Для краткости.

— Чья фамилия стоит под краткостью?

Под сводкой расписался помощник Гая. Гай поставил визу, не сверяя с полной стенограммой. Ягода потребовал не превращать рабочую обработку выступлений в уголовный протокол.

— Тогда зачем второй экземпляр направили товарищу Сталину? — спросил Молотов.

— Для политической информации.

— В нём уже выделены фамилии, — сказал Ворошилов.

На полях красным карандашом стояли семь отметок. Среди них Корк, Уборевич, Эйдеман, Примаков и Тухачевский. Часть ещё не выступала. Напротив фамилии Тухачевского было написано: «германские связи, группа технического курса, проверить окружение».

Орлов попросил основание. Гай вынул из второй папки отдельную справку. Её начали готовить 29 ноября, до убийства Кирова. После 1 декабря добавили сведения о старых оппозиционных контактах военных и выписки из ленинградских дел.

— Почему фамилия Тухачевского появилась в связи с Кировым? — спросил Ворошилов.

— Она появилась не в связи с Кировым. Разработка существовала отдельно.

— Кто разрешил добавить ленинградские выписки?

— Они показывают общий метод связи бывших оппозиционеров с военной средой.

— Какой именно?

Гай перелистал справку. В одном случае бывший работник штаба встречался с Румянцевым в 1928 году. В другом преподаватель академии служил под началом Тухачевского и подписал письмо против исключения товарища. Третья запись касалась советско-германских военных контактов до их прекращения. Тухачевский участвовал в официальных поездках и переговорах; нелегальной передачи сведений документ не содержал.

— Где группа? — спросил Орлов.

— Это рабочее название круга связей.

— Кто из них знает, что входит в круг?

— Пока никто.

— Тогда это ваш круг, не их.

Гай закрыл справку.

— Особый отдел обязан видеть связи раньше, чем они оформятся в заговор.

— Видеть обязан. Оформлять раньше времени не обязан, — сказал Вышинский.

Ягода напомнил, что после решения по Кирову проверки конкретных связей не запрещены. Каждая фамилия в справке имела отдельное основание: служба, встреча, письмо, зарубежная поездка.

— Вот чему они научились за ночь, — сказал Молотов.

— Чему? — спросил Ягода.

— Не писать один список без оснований. Теперь у каждого есть основание, которое само по себе ничего не доказывает.

Ворошилов взял справку и начал читать с конца. Последние два листа появились утром 11 декабря. Там предлагалось не задерживать отмеченных командиров, а использовать назначения, учения и вызовы в Москву для уточнения их связей. Формально новый порядок не нарушался. Под каждым будущим перемещением предполагалась подпись Наркомата обороны.

— Моей рукой хотите вести разработку? — спросил Ворошилов.

— Мы просим учитывать оперативные сведения при назначениях.

— Ты просишь меня отправить людей туда, где тебе удобнее за ними смотреть.

— Если человек надёжен, место службы ничего не изменит.

— Для армии изменит.

Орлов потребовал список предполагаемых перемещений. Гай ответил, что окончательного перечня нет. Начальник секретариата Военного совета достал из своей папки копию. Её нашли среди материалов, переданных кадровому управлению утром.

В перечне было двенадцать фамилий. Четверых предлагали вызвать в Москву на курсы, троих перевести в другие округа, двоих снять с доступа к планам мобилизации. Тухачевского не перемещали. Напротив него стояло: «доклад использовать для выявления сторонников технической линии».

— Какой линии? — спросил Орлов.

Ворошилов ответил:

— Он требует больше механизированных соединений, самостоятельное управление боевой подготовкой и пересмотр снабжения. Половина совета считает, что он рвёт армию вперёд без дорог и ремонтных баз. Другая половина ходит за ним записывать каждое слово.

— А ты?

— Я считаю деньги.

— Поэтому его доклад надо использовать как приманку? — спросил Молотов.

Гай поправил:

— Не как приманку. Как