Системный Кузнец XII - Ярослав Мечников

— Молотобоец, а глаза у парня загораются, когда стружка из-под рубанка пошла. Видал бы ты его.

Я сидел, смотрел в огонь, и тепло растекалось где-то под рёбрами. Улыбка сама сползла на лицо.

— Надо же, — проговорил негромко. — Может, это его и есть. Может, зря я тащил его с собой сюда. Ему бы с плотником где-нибудь в тихой бухте, с деревом, со стружкой. Вот где ему, похоже, и место.

— Ну так я и говорю, — кивнул Брок.

— И ведь сюда его никак не позовёшь, — добавил я, глянув на Торна, потом на Эйру. — Фон Ци такой, что у обычного человека через два часа кровь носом пойдёт. Парень здесь не жилец.

— Вижу, вижу, — Брок махнул рукой. — Не переживай ты за него. Цел будет, сыт будет. Ты своё дело сделай — оружие выкуешь, ступень возьмёшь, потом уж и разберёмся, как быть. А что его к дереву тянет… — Старик поскрёб щетину. — Ну так жизнь рассудит, пацан. Может, и правда выберет себе тихий путь. У каждого своё место, кто его знает.

Я кивнул, не отрывая глаз от огня. Представил себе Ульфа — огромного, сутулого, сидящего на корточках рядом с каким-нибудь седым мужиком в фартуке, запачканном смолой. Руки у здоровяка в опилках. На лице — та самая блаженная улыбка, которая появляется у него, когда он режет из плавника очередную рыбку для деревенских детей.

Может, и правда. Может, там его настоящее место.

Брок потянулся, хрустнул плечами, глотнул из фляги последнее и завинтил крышку.

— Ладно, ребятишки, — произнёс он, оглядывая нас. — Старому волку пора на боковую. Завтра с первыми петухами надо вниз двигать. Дел в городе накопилось — ух. С гильдийцами поговорить, с Кренном потолковать, обрисовать ему положение, чтоб не рыпались раньше времени. Чертеж твой, пацан, я им, понятное дело, не выдаю — пусть сидят на месте и ждут, пока вы тут железо гнёте.

Он помолчал, пожевал ус.

— А ещё к охотникам местным надо наведаться. Слыхал я тут одну байку интересную. Говорят, на северо-западном склоне, в старых шахтах, что заброшены были, завёлся Каменный Угрь. Это, значит, такая ящерица-переросток, здоровая, с бревно, живёт в расщелинах, кожа её песчаник да туф, не отличишь. Жрёт кристаллы, руду, а от неё самой — камень в желчном пузыре, редкий, алхимикам в помощь. Мясо тоже годное. А главное — шкура. Плотная, жёсткая, на подкладку брони годная. Один такой угрь — до сорока серебром вытянет, если толково продать.

Он хитро прищурился.

— Война войной, пацан, а серебрушки зарабатывать надо. Гильдия мне платит не за голодные глаза. Пойду сам, обернусь за пару дней, заодно слухи по городу подсоберу. Может, и про твоего Сальери чего услышу.

— Сам пойдёшь? — Я приподнял бровь.

— Один угрь — сам возьму, — фыркнул старик. — Не тигра же глубинного идём бить. Мне ли тварь из расщелины не выковырять. Восьмая ступень пока при мне.

Мужик поднялся, кряхтя. Подошёл к своему углу, что у очага, напротив Торна. Расстелил на полу кусок рогожи, которую притащил с телеги, стянул с плеч полушубок и свернул его колбасой. Пристроил под голову, улёгся, закинул руки за затылок.

Несколько минут ещё лежал, глядя в потолок, в тени, что качались на сводчатом камне от пламени. Жевал ус — видимо, думал о своём. Потом усмехнулся чему-то, покачал головой, прикрыл глаза.

И через пару вдохов захрапел смачно, раскатисто, с присвистом на выдохе. Так, как храпят только люди, прожившие жизнь под открытым небом и умеющие засыпать в любой позе и в любой обстановке.

Нас осталось трое.

Торн сидел у дальней стены, прислонившись спиной к камню. Глаза полуприкрыты, но, сдаётся мне, он не спал — слушал. Уставший, но не сонный. Кувалду положил рядом.

Эйра так и сидела на лежанке, подтянув колени. Смотрела в огонь. Иногда взгляд её перескакивал на меня, коротко, будто проверяя, — и возвращался к пламени. Я ловил эти взгляды и отвечал тем же. Смотрел на неё украдкой, когда она отворачивалась.

В свете очага её лицо было совсем другим. Днём, при белом солнце Ферро-Акудо, она казалась строгой, собранной, выкованной из той же стали, что и Железный Дуб, который нужно греть в три захода, чтобы пошёл под молотом. Сейчас, в рыжих отблесках, черты её смягчились. Веснушки на переносице вспыхивали и гасли с каждым движением пламени. Светлые волосы, туго забранные назад, поймали медный оттенок, и одна прядка выбилась у виска, лежала на скуле тонкой нитью.

И смотрел я на неё и поймал себя на том, что в груди шевелится что-то тёплое, незнакомое. За пять лет в Бухте я отвык от такого. Там было море, наковальня, одинокие вечера с кружкой горячего отвара. А тут вот сидит девчонка, ушедшая следом за мной из Цитадели в эту дыру, и сейчас она мне кажется до того красивой, что слова сами просятся на язык.

Хотелось сказать ей что-то — не знал, что именно, но хотелось. Может, спасибо. Может, что я рад, что она пришла, хоть и ругал себя за эту радость. Может, просто спросить — не жалеет ли?

Только Торн сидел рядом. Не спал, я видел это по тому, как ровно он дышал: спящий человек дышит иначе. Откровенничать при нём не хотелось. Да и не умел я откровенничать. Никогда особо не умел.

Поймал её взгляд в очередной раз, и она не отвела глаз — держала.

Я лишь кивнул ей. Эйра не ответила, только чуть дёрнула углом рта, бросив короткий взгляд на Торна. И я понял, что она всё прочитала, что называется, по лицу. Умная. Слишком умная для своих лет.

— Я тоже буду ложиться, — проговорила она негромко, распрямляя ноги. — Завтра трудный день. Я, пожалуй, с рассветом пойду за кровенцем. Тебе ведь Камень ещё грызть, время на это не распалять попусту. А мне без дела сидеть тяжко. Хоть пользу принесу, и сразу.

Я задумался не потому, что сомневался, справится ли — справится, конечно. С руками, головой и таким упрямством, как у неё, да не справиться — смешно даже думать. Просто что-то внутри укололо. День пути в одну сторону, по осыпям, по серным выходам, к разлому. Мало ли кто там бродит. Мало ли что.

А потом прикинул трезво. Дело не такое уж и страшное. Тропа, по её же словам, знакомая. Смола — знает где. Кусты — видела. Войны там, на южном хребте, никакой нет, да и вообще пока не пришла сюда война. И ещё один момент. Эйра не та, кому я