Призрак Сталинграда 2 - Рафаэль Дамиров

Пора.

Я осторожно протиснулся сквозь кусты — и вот он, вход, завешенный брезентом. Осторожно отодвинул край полога, заглянул. Землянка оказалась большая, с бревенчатой перегородкой, с ящиками. Немцы спали вповалку прямо на полу, кому-то повезло с нарами, сбитыми из обломков досок. Один «истинный ариец» ворочался и чесался от одолевших вшей, что-то бормоча сквозь сон. А у дальней стены кто-то кашлял хрипло и надсадно, будто лёгкие наружу выворачивал. Добить бы тебя, чтоб не мучился… потерпи, за мной не заржавеет.

Тускло горела керосиновая лампа на ящике у входа. Я был в самом логове врага. Немец мог проснуться в любой миг. Сердце так и колотило в рёбра.

Рядом с лампой, у ящика, стояла помятая жестянка, скорее всего, с керосином, с заткнутым тряпкой горлышком. Видно, с неё лампу и доливали. Вот это мне и было нужно.

Я осторожно взял жестянку. Пальцы тут же стали скользкими, перехватив на себя тонкую пленку горючки, и тугая тряпичная затычка поддалась не сразу, зашуршала, заскрипела. Я замер, косясь на спящих. Один немец заворочался на нарах, пробормотал что-то, потом снова затих.

Я плеснул керосином на брезентовый полог у входа, на сухую мешковину, на дощатый порожек. Потихоньку, чтоб не хлюпнуло громко.

Керосин — не бензин, сам факелом не рванёт. Я снял с лампы горячий плафон, поднял фитиль повыше. Пламя дрогнуло, вытянулось коптящим жёлтым язычком. Я поднёс к нему край пропитанной мешковины. Секунду ничего не происходило. Потом ткань нехотя задымила, огонёк пополз по мокрому пятну, набрал силу и пошёл вверх по пологу.

Кто-то из немцев закашлялся во сне. Другой резко сел, ещё не понимая, что стряслось.

Пора!..

Теперь, когда руки были свободны, я выскочил из землянки, разогнул усики у гранат, выдернул чеку у первой лимонки, крепко прижимая рычаг пальцами, и швырнул гранату внутрь. Тут же выхватил вторую, рванул кольцо и послал её следом.

Сдвоенный грохот ударил из землянки. Изнутри полыхнуло, повалил дым, брезент на входе сорвало взрывной волной, он расстелился перед входом и занялся жарким огнем прямо на земле. А следом — крики, многоголосый вой, стоны.

Я метнулся прочь, за складку склона, скатился в промоину, прижался к мокрой земле. Над спиной свистнули пули, посекло кусты, в мою сторону застрочил автомат из траншей. Вот теперь — скорее в темень, на дно оврага, держась склона.

Я пробирался очень быстро, но при этом не поднимал головы, скрючился чуть ли не до самой земли.

Сзади стрекотал пулемёт, срезая ветки. Захлопали выстрелы, послышалось злое «Хальт! Хальт! Шиссен!..» С немецкой стороны взвилась осветительная ракета, повисла, заливая овраг мертвенным белым светом. Часового на моём пути не было — Саян его снял, — но при свете ракеты меня вполне могли достать «случайные зрители». Я нырнул в заросли и вжался в кусты. Отсюда мне было видно, как из дыма бруствера вывалился немец. Там, у горящего блиндажа, вовсю шла работа. Брезент полыхал, и в его свете немцы, что выбрались из дымной норы, метались четкими чёрными тенями. А с возвышенности, из кустов, бил по ним Саян.

Хлопок — и один из спасшихся упал. Второй — и горящий немец, что орал благим матом, заткнулся навсегда. Пауза. Из траншей подоспели караульные, но в суматохе они палили в темноту, наугад, туда, где никого уже не было, а настоящий стрелок лежал выше, в чёрных кустах, и тут же снял очередного фрица, положил, как фигурку-мишень в тире.

Вот и всё. После пяти выстрелов надо заряжать полной обоймой.

— Будет, Саян, будет… уходи, — едва выдохнул я в темноту.

Хакас будто меня услышал, его винтовка затихла, а через пару минут мы встретились с ним на той стороне оврага в условленном месте.

Со стороны блиндажа слышались крики и выстрелы.

— Добрая охота, — в темноте лишь тускло блеснули зубы Саяна в довольной улыбке.

Глава 3

А утром к взводу Павла наконец переправили долгожданное пополнение. Через связного в штаб поступили сведения, что противоположный край оврага почти чист, ночью кто-то из пришлых снайперов сильно проредил врага. Пашкин комбат, быстро согласовав со штабом полка, решил, что грех упускать такой случай, и, приказав пополнить боевое охранение, прислал в подмогу сводный взвод — два отделения да с ними три ручных пулемёта.

Под утро, под прикрытием нашей с Саяном снайперской поддержки, Пашка повёл бойцов в атаку. В этот раз обошлись без криков «ура», без молодецкого посвиста — ударили тихо и споро, как умелая штурмовая группа. Перемахнули через овраг, забросали уцелевшие пулемётные гнёзда гранатами, быстро выбили из траншей остатки немцев. Сопротивления те почти не оказали — ночью мы изрядно проредили их гарнизон, оглушили и обескровили. Только троих из новеньких всё же достал затаившийся немец из укрытий. Погибших оттащили вниз, наскоро похоронили в общей могиле, совсем не первой здесь. Пашка после боя долго молчал, глядя на холмики, что бугрились на дне оврага. Не зря парни головы сложили, другая сторона оврага тоже теперь была наша.

— Потом пирамидки со звездой поставим, как положено! — проговорил сержант. — Не зря парни головы сложили, та сторона оврага теперь наша!

Пашку, хоть он и был всего сержантом, оставили временно командовать обновленным взводом. Временное, как водится на войне, легко могло стать постоянным. Обещали подкинуть еще пару станковых пулемётов да ящики с патронами. Немецкий блиндаж расчистили от трупов, и там Пашка устроил себе настоящий штаб. Ходил довольный, сиял, как начищенный самовар.

— Ну, Лёха, ну спасибо тебе, — тряс он мою руку. — А то совсем мы засиделись на той стороне, взвод мой таял да усыхал день ото дня. А ты пришёл — и сдвинулось дело с мёртвой точки. Как фамилия-то твоя, снайпер? На всю жизнь запомню, а после победы сведу тебя в пивнушку, как будешь у нас в Москве. Там такое пиво — с лещиками, для души!

— Сотников, — ответил я. — А кличут меня по-разному. Наши — Скрипачом. Немцы — Призраком Сталинграда.

— Запомню, — закивал Пашка, не выпуская моей руки. А потом вдруг накрыл свое запястье ладонью. — Слышь, Скрипач. Давай махнёмся. Не глядя. На память.

Был такой фронтовой обычай — меняться часами на память, и вправду не глядя, чтоб не торговаться и выгоды не считать. Он не видел, какие у меня под рукавом часы, а я — какие у него.