Сто дней - Михаил Борисович Барятинский

– Если вы собираетесь строить новую империю, то зачем вам следовать правилам старой?

Николай не нашелся, что ответить, а священник продолжил развивать свою мысль:

– На мой взгляд, все делопроизводство, мало того, что было крайне запутанно и громоздко, так еще и производилось языком, далеким от того, каким говорили люди.

– А молитвы? – возразил Николай.

– То другое. Язык в храме должен отличаться от мирского. Должно быть в нем свое таинство. А в остальном речь письменная должна соответствовать речи разговорной, не так ли?

Николай кивнул.

– Ну вот, а у нас выходило, что люди говорили между собой на одном языке, книги писались на нем же, а документы – указы, постановления разные, манифесты писались на каком-то другом! Вот вчера мы присягали на верность государыне, вы что-нибудь поняли?

– С трудом, – подтвердил Николай.

– И не вы один! Читавшие текст присяги тоже во многом не понимали, что они говорят, таким архаичным старорусским языком она написана. Так что пишите по-новому, по своему разумению. О чем указ-то?

– О военном положении в Сибири и на Дальнем Востоке.

– Военное положение – это военное правление, да?

– Именно!

– А вы вообще-то знаете, что больше половины Сибири и Дальнего Востока – это генерал-губернаторства, где военные и в мирное время у власти?

Николай растерянно молчал.

– Послушайте, Николай, вы сказали, что ваше сознание, сознание человека ХХI века, слилось с сознанием вашего деда, жившего во времени нынешнем. Неужели он вам ничего не подсказывает?

– А что он может подсказать? – вздохнул Николай. – Он от таких вещей был далек. Вот стрелять с двух рук – это да, это его заслуга. Или вы думаете, что сугубо штатский человек из будущего может так стрелять? Да я в жизни и стрелял-то всего пару раз! В той жизни, разумеется!

– Да, беда, – сокрушенно покачал головой архиепископ, – но, увы, тут я вам мало чем могу помочь. На моей памяти военное положение в империи никогда не вводилось. В отдельных местностях, в связи с бунтами или волнениями, да, бывало, а в империи в целом – нет.

Архиепископ помолчал, в задумчивости поглаживая бороду.

– Мне видится только два варианта – либо государыня отдает кому-либо распоряжение подготовить сей документ и тогда он идет под титулом «по указу», либо пишется манифест.

– Манифест? – удивился Николай. – По такому поводу? Не слишком ли много будет манифестов?

– Манифестов не бывает много или мало, – отец Сильвестр назидательно поднял палец вверх, – они либо нужны, либо нет. Если нужны, то их может быть сколь угодно много. Манифест – это форма общения монарха непосредственно с подданными. И появляется он, либо когда это нужно монарху, либо когда его ждет народ, и монарх отмалчиваться не может. Вспомните манифест покойного государя Николая Александровича о даровании свобод или, например, манифест Екатерины II, в котором она пространно объясняла народу, что же произошло с ее супругом, императором Петром III. На нескольких листах, между прочим, объясняла. Так что ступайте и пишите!

Машу Николай застал в слезах. Она сидела на диване, поджав под себя ноги, и тихо плакала.

– Что случилось? – бросился к ней Николай.

– Ничего, Коленька, – Маша, улыбаясь сквозь слезы, погладила его по щеке, – писала письмо бабушке и расплакалась. Нахлынуло как-то все, Крым вспомнила, Ливадию, весну 1914 года, мы тогда были там в последний раз, праздник Белого цветка… Как весело было! Господи, и еще все были живы!

Маша со стоном уткнулась в грудь Николая и затряслась от беззвучных рыданий.

«Сколько же еще будет пролито слез, родная моя, – думал Николай, прижимая к себе любимую, – пока не зарубцуются все твои раны. Да и зарубцуются ли они совсем, вот в чем вопрос? Слишком многое в России будет напоминать тебе о погибшей семье, ежедневно и ежечасно, и через год, и через два, и через десять…»

Манифест они все-таки написали. По мнению Николая, получилось очень даже неплохо. А потом Маша позвала Шереметьевского.

– Андрей Андреевич, у меня для вас поручение, важное и довольно срочное.

– Я весь внимание, Мария Николаевна! – вытянулся поручик.

– Я вручаю вам два письма. Одно вам надлежит доставить в Крым вдовствующей императрице Марии Федоровне, другое – в Киев, генералу Келлеру. Я не знаю, где в Крыму находится Мария Федоровна, тем более ничего не знаю про генерала Келлера. Но точно знаю, что она в Крыму, а он – в Киеве. Все остальное вам придется выяснить на месте. Как туда добираться, попробуйте узнать в штабе Сибирской армии, какие-то контакты с генералом Деникиным они поддерживают. Как поступит бабушка, получив мое письмо, я не знаю, но думаю, что захочет приехать. Возьмите решение этого вопроса в свои руки. Генерала Келлера я призываю к себе. Когда из Киева вернетесь в Крым, дайте о себе знать. И вообще, не стесняйтесь, требуйте доступ к радио, вы мой офицер для особых поручений! Ехать нужно срочно, чтобы успеть в Киев до середины декабря. Не спрашивайте почему, я просто знаю это! И… берегите себя!

– Все будет исполнено, ваше императорское величество! Разрешите выполнять?

– Ступайте, Андрей Андреевич! Господь с вами! – Маша перекрестила поручика, и он быстро вышел из комнаты, едва не столкнувшись в дверях с Волковым. Войсковой старшина щелкнул каблуками.

– Мария Николаевна, все собрались! Ждут!

– Уже? – ахнула Маша. – Минутку, Вячеслав Иванович, мне надо привести себя в порядок. Я быстро!

Волкову оставалось только развести руками. Быстро, естественно, не получилось – Маша «чистила перышки» где-то полчаса. Волков в нетерпении поглядывал на часы.

– Подождут, Вячеслав Иванович, – улыбнулся Николай и поднял вверх палец. – Государыня не опаздывает, государыня задерживается!

Для совещания командного состава армии опять решили использовать зал ресторана. На этот раз столы не сдвигали, оставили как есть. Генералы и офицеры расселись за ними, развернув стулья к небольшой сцене, где обычно находились музыканты, а теперь висела большая карта с обстановкой. Старались не курить, но это получалось не очень. Когда в зал вошла императрица, все встали. Как старшее должностное лицо в Омске, генерал Болдырев доложил о готовности к совещанию. Маша не стала на этот раз надевать мундир, на ней была синяя юбка и бело-голубая блузка с отложным воротником. На плечи, совсем по-домашнему, был накинут домотканый крестьянский платок – подарок Пелагеи Кузьминичны.

Вслед за ней в зал просочился Николай, устроившись в уголке. Если его появление и удивило кого-то, то немногих – большинство знало о его обязанностях при государыне. Да и сама молодая императрица отнеслась к присутствию своего телохранителя как к должному.

– Господа, – императрица обвела зал глазами, – никто и никогда не учил меня править, и я совсем не